Чтение онлайн

Небо, как его видишь в городе, – это негатив. А здания – нет.

Долг, ответственность. Эти слова и в самом деле что-то значат для меня. Однако, признав, что у меня есть обязанности, не должна ли я безжалостно воспринимать их как противоположность своим склонностям? Могу ли я признать, что у меня есть обязанности, не зная, в чем они состоят? Могули я распознать обязанности, не выполняя их?

Чтобы понять мир, на него нужно смотреть, выйдя за пределы собственных чувств. В этом естественное различие между пониманием и действием, хотя оно и может быть стерто – как это делает Жид, вводя понятие «acte gratuit» [16] .

Я орошаю свой бесплодный разум книгами.

Непроницаемый беспорядок человеческих отношений.

Г. считает мои добродетели изъянами [вначале СС написала «пороки», затем вычеркнула слово] (Я недостаточно интересна, чтобы иметь пороки.) Отставив все ее разъяснения, сумятицу и оборонительные приемы, возможно ли такое? Например, рассмотрим феномен честности. Зачем быть честной? Откуда это сладострастное стремление обнажиться, стать прозрачной? Оно отвратительно, если проистекает из необходимости вызывать жалость в других.

Чувство реальности = ощущение, что вещи должны быть такими, какие они есть. (Спиноза, стоики.) Во мне оно обладает терапевтическим свойством, но преждевременно. Я нашла лекарство еще до того, как заболеть.

Цена свободы – несчастье. Я должна исковеркать свою душу, чтобы писать, быть свободной.

Номиналистическое отношение к объектам в докубистском искусстве.

Кандинский вряд ли выдерживает сравнение с Клее. (Выставка акварелей + гуашей (1927–1940) Кандинского в прошлую субботу днем, в галерее Мегт, с Г.). Но вот что интересно: предчувствие + ожидание форм XX века: геометрия телевизионных антенн, пусковые площадки ракет, внутренности машин (тоньше, чем у Леже); орбиты спутников + космическое пространство…

Кэтрин Хепбёрн – зачесанные назад волосы, тонкая, даже костлявая фигура; строгие наряды, закрытые блузки; решительные манеры; открытая и робкая улыбка. Воплощение феминистского идеала женщины. (Интересно, что она всегда была любимой голливудской актрисой Филиппа.) Если образцовые независимые женщины, образы феминизма, гомосексуальны – Гарбо, Хепбёрн, де Бовуар (так утверждала сегодня Аннетт [Майклсон, кинокритик и филолог]) – умаляет ли это обстоятельство дело феминизма?

Г. вернется завтра. Мне необычайно грустно, тошно от мысли о том, что все закончится. Она не писала. Сегодня вечером, в начале «Les Enfants du Paradis» [17] (я ходила в [кинотеатр] «Бонапарт»): в том месте, где музыка звучит очень громко, обнаженно мелодичная – я чуть не разрыдалась. Впервые за много месяцев я ощутила способность плакать…

Благодаря музыке мне вспомнилась – в сгущенной форме – вся грусть этой кинокартины. Река неразделенной любви: А любит Б, но Б любит В, а В, увы, любит Г. «Я люблю тебя – говорит Натали Батисту Дебуро, – а ты любишь Гаранс, а Гаранс любит Фредерика». «Отчего ты так говоришь?» – восклицает Батист. «Они живут вместе». «Ах, – отвечает Батист, – если бы все люди, живущие вместе, любили друг друга, земля бы сияла, как солнце!»

Уже предвижу колкость и демарши Г., мою собственную неуклюжесть – идиотские попытки исторгнуть из нее любовь. Удушливые попытки не разговаривать, ничего не прояснять; самоубийственность разговоров, вынуждающих ее либо лгать (что она и делает), либо быть честной.

Скажет ли она завтра вечером (уже сегодня вечером!) по телефону, когда я позвоню ей в «Геральд трибьюн» перед театром с Полем, что она устала от поездки + предпочтет пойти прямо домой? Слышу, как говорю ей после краткой паузы (эта ночь просто не может быть настолько же гнусной, насколько та первая ночь в одиночестве, ночь на понедельник в Париже), конечно, разумеется, я понимаю… НЕТ, я этого не скажу. Я не стану кротко соглашаться. Если она спросит, не возражаю ли я, – я намереваюсь сказать, что возражаю, что я возражаю категорически…

Г. вернулась: игры в секс, любовь, дружба, шуточки, меланхолия – все возобновилось. Рассказывает о блядском, блистательном времяпрепровождении в Дублине. Боже мой, она прекрасна! с ней очень сложно, даже если играть на поле ее двойственности. Эгоистичная, колкая, ироничная, пресыщенная мною, пресыщенная Парижем, пресыщенная самой собой.

На следующие девять ночей мы сняли белый номер с высокими потолками в «[Гранд-] Отель де л’Юнивер», на улице Григория Турского.

Прошлым вечером «Генрих IV» Пиранделло в компании Поля + друзей, служащих гражданского ведомства. (Национальный народный театр: Жан Вилар.) Несмотря на то что я разбирала не более половины французского текста + меня тошнило, желудок мучительно сводила тревога от предстоящей в 12:00 встречи с Г., я была вновь – до глубины души – тронута пьесой. Слезливо-сентиментальные размышления Пиранделло об иллюзиях и реальности всегда мне импонировали [18] . Мне понравилась и яркая, агрессивная постановка; простые арлекиновы костюмы (голубой + зеленый, красный + желтый, красный + голубой, зеленый + желтый у четверых придворных; пурпур для императора); но в меньшей степени игра – за исключением Вилара, который, к слову, стал бы замечательным Ричардом II. Игра актеров во французском театре – это не относится к кинофильмам, где преобладает своего рода международный «реалистический» стиль, – весьма цветиста, экстравагантна. Актер начинает с довольно высокой эмоциональной ноты – и для того, чтобы показать неистовое чувство, он вынужден превзойти исходную эмоциональность, отчего становится несколько истеричным.

Ни одна маска не есть маска в полной мере. Писатели и психологи давно изучают «лицо как маску». Меньше внимания уделяется «маске как лицу». Иные люди, в этом нет сомнения, носят маску, чтобы скрыть живое, невыносимо мучительное чувство. И все же большинство людей носят маску только для того, чтобы стереть скрытое под ней, стать с собственной маской одним лицом.

Интереснее маски, служащей прикрытием, гримом, – маска как проекция, устремление. Маскируя свое поведение, я не защищаю свою личность – я ее преодолеваю.

Днем в субботу долгий полупьяный разговор с Аннетт Майклсон, в основном о браке. Я пыталась обрисовать ей невинность Филиппа и привела пример, как он уговаривал меня лишь ненадолго задержаться в Оксфорде + провести остаток года в Париже. «Поезжай в Париж, это же так весело!» Аннетт сразу все поняла + ответила: «Он не знает, что сам режет себе глотку».

Прошлой ночью мне приснился красивый, повзрослевший Дэвид, ему было лет восемь, и я говорила с ним, красноречиво и несдержанно, о собственных эмоциональных тупиках, как некогда говорила со мной мать – когда мне было девять, десять, одиннадцать… Он мне сочувствовал, и я ощущала огромное умиротворение, объясняясь с ним.

Мне очень редко снится Дэвид, и я нечасто о нем думаю. Он лишь несколько раз проникал в мои грезы. Находясь рядом с ним, я обожаю его безраздельно. Когда я уезжаю и знаю, что о нем заботятся должным образом, его образ быстро тускнеет. Из всех людей, которых я любила, он – наименее ментальный объект любви, то есть он – самый реальный.

Здание Национального народного театра подобно советскому дворцу культуры и отдыха, каким его себе воображаешь. Необъятное, пошлое, из дорогих материалов, с мраморными стенами и небольшими окнами, огромными лестницами и лифтами, фантастически высокими потолками, латунными перилами и гигантскими настенными росписями. Это крупнейший театр в Париже, говорит Поль. После спектакля + прежде чем отправиться на встречу с Г., мы стояли на огромной площади между крыльями дворца Шайо, взирая на Эйфелеву башню, которая располагается прямо по курсу, ничем не загороженная, – черная башня величественных размеров изумительно очерчена на фоне прекрасного ночного неба с его беспокойными белыми облаками и щедрым лунным светом.