Чтение онлайн

Вывод: ситуация стабильна. Адаптация успешна. Угроз или изменений в статусе не выявлено.»

Я читаю и перечитываю последнюю строчку. «Угроз или изменений в статусе не выявлено.»

Она в безопасности. Она успешна. Она строит карьеру. Она живет с подругой, пьёт по утрам кофе, спорит о чём-то пустяковом. Она меняет мир, свой маленький мир, без меня. Она… забыла.

Ярости нет. Была бы ярость, я бы знал, что делать. Разрушил бы что-нибудь. Позвонил. Приехал. Взорвал её этот мирок. Но нет ярости. Есть холодное, тошнотворное понимание: всё идёт по плану. Её плану. Плану, в котором для меня нет места. И мой собственный успех – лишь жалкая пародия на ту свободу, которую она обрела, ускользнув от меня.

Мне нужно выйти. Куда угодно. Лишь бы не оставаться здесь, наедине с этим контрактом-призраком и отчётом-надгробием.

Я не беру машину. Иду пешком. Морозный воздух обжигает лёгкие, но не может пробиться сквозь внутренний лёд. Ноги несут меня сами. По знакомым, ненавистным улицам. Я знаю, куда они меня ведут. И не сопротивляюсь.

«Башня». Ресторан на последнем этаже бизнес-центра. Здесь, почти год назад, я выследил её после нашей новогодней ночи.

Лифт поднимается бесшумно. Всё то же панорамное остекление, те же низкие диваны, та же приглушённая музыка. Только теперь за стёклами – не новогодние гирлянды, а чёрная, ноябрьская ночь.

Метрдотель узнаёт меня. Улыбка, чуть шире обычного. «Господин Рудин! Добрый вечер! Поздравляем с успехом, все газеты пишут!»

Я киваю, не глядя на него. «Столик у окна. Один. И виски. Самый крепкий, что есть. Без льда».

Он замирает на секунду, но профессиональная выучка берёт верх. «Конечно, Дамир Александрович. Прошу.»

Я сижу за тем же столом, на том же месте. Смотрю туда, куда она шла, пытаясь выглядеть уверенной, после того, как я схватил её за запястье. Я закрываю глаза. Воспоминание накатывает с болезненной чёткостью. Её испуганные, но полные вызова глаза. Дрожь в пальцах, сжимающих бокал. Запах. Этот проклятый, дикий, сводящий с ума запах маракуйи.

Я вдыхаю полной грудью. Теперь здесь пахнет дорогим парфюмом, кофе и стейками. Ничего от неё.

Приносят виски. Я отбрасываю церемонию, залпом выпиваю половину бокала. Огонь растекается по пищеводу, но не греет. Лишь обжигает изнутри, подчёркивая внутренний холод.

«Останься. Пожалуйста».

Я просил. Впервые в жизни. И получил отказ. Не потому что она не чувствовала ничего. А потому что чувствовала слишком много и выбрала себя. Выбрала свободу от меня, от нашей токсичной, прекрасной, невозможной игры.

Я допиваю виски. Заказываю второе. Потом третье. Я не пьянею. Я просто становлюсь тяжелее. Мысли, которые обычно остры и быстры, теперь вязнут в этом тягучем, смоляном одиночестве.

Победа? Что такое победа, когда некого позвать разделить её? Когда единственный человек, чьё признание могло бы что-то значить – отец – вычеркнул тебя, а единственный человек, чей взгляд мог бы согреть – сбежал на другой конец города и строит жизнь, где ты лишь неприятное воспоминание?

Я оплачиваю счет, оставляя купюры, даже не глядя на сумму. Встаю. Мир слегка плывёт, но ноги держат твёрдо. Слишком много тренировок, слишком много контроля. Даже пьяным, я контролирую тело. Только душу – нет.

Выхожу на улицу. Мороз бьёт по лицу, и на секунду становится легче. Потом – хуже. То, что было терпимым в тепле, здесь, на холодном ветру, обнажается до костей. До нервов.

Я иду, не зная куда. Просто вперёд. Мимо ярких витрин, мимо смеющихся пар, обнявшихся против холода, мимо одиноких прохожих, уткнувшихся в телефоны. Я – призрак среди живых. Успешный, богатый, могущественный призрак.

В горле встаёт ком. Не от виски. От чего-то другого. От этой невыносимой, абсурдной пустоты. Я останавливаюсь у чёрной воды какого-то канала, цепляюсь руками за холодные перила и наклоняюсь.

Меня тошнит. Желудок пуст, вывернут наизнанку виски и желчью. Спазмы сотрясают тело, слезятся глаза. Я давлюсь, хриплю, оплёвывая дорогие туфли и тротуар.

Но это не от алкоголя.

Это от осознания. От того, что выиграть можно всё на свете – и проиграть единственное, что имеет значение. Проиграть потому, что слишком поздно понял правила. Потому что предлагал сделки, когда нужно было предлагать сердце. Потому что был охотником, когда нужно было быть человеком.

Я вытираю рот тыльной стороной ладони. Выпрямляюсь. Дышу рвано, ртом, и пар вырывается клубами в морозную ночь, как дым от внутреннего пожара, который уже ничего не согревает.

Бунт завершён. Я сверг короля в себе – того, кто верил, что можно купить, подчинить, контролировать. И теперь стою среди руин собственной победы, абсолютно один. Без зрителей. Без трофея. Без неё.

Я поворачиваюсь и бреду назад, к своей пустой крепости, к своей бессмысленной свободе. За мной тянется тень, но это не тень отца. Это тень того, кого я отпустил. И которая теперь навсегда останется единственным смыслом этого бесплодного, выстраданного бунта.

Глава 42. Катя

Встреча в кофейне у метро. Уютный, шумный ад, пахнущий корицей и мокрыми куртками. Лиза уже сидит за столиком у окна, разглядывая что-то в телефоне. Увидев меня, она машет рукой, лицо расплывается в привычной, солнечной улыбке. У меня в груди сжимается холодный узел. Через пять минут этой улыбки не станет.

– Кать! Наконец-то! Я уже думала, ты там в корпоративном раю растворилась, – она откладывает телефон. – Заказывай, я угощаю. В честь… в честь твоего возвращения к жизни!

Я киваю, сажусь, снимаю шапку. Мои мокрые от снега волосы вьются безумными прядями. Я не могу заказать. Во рту пересохло.

– Лиз, – начинаю я, и голос звучит хрипло, как будто я не говорила целую вечность. – Мне нужно тебе кое-что сказать. И… это нельзя говорить нигде, кроме как здесь. И никогда – никому.

Её улыбка замирает, съёживается по краям. В глазах появляется лёгкая тревога, но ещё много доверия.

– Кать, ты меня пугаешь. Ты в порядке? Что случилось?

– Я беременна.

Слова падают между нами, как стеклянная ваза на кафель. Тишина, звенящая осколками. Лиза замирает, её глаза становятся круглыми, огромными. Она смотрит на мой живот, ещё плоский под толстым свитером, потом на моё лицо. Ищет шутку, не находит.

– Что? – выдыхает она. – Как?.. Ты же… ты же говорила, что там всё кончилось. С тем… с тем турком.

– Кончилось. И не кончилось. Это… с того самого прощания. В Анталье. Последняя ночь.

Я вижу, как в её голове щёлкают шестерёнки. Она помнит мои сбивчивые, обрывочные рассказы. Помнит мой отъезд, мою решимость начать всё с нуля. Помнит мою ярость.