Чтение онлайн

Наполеон тогда находился в Гишпании, но через несколько дней, самым неожиданным образом, возвратился в Париж. После Эрфуртского свидания назначен послом нашим при французском дворе князь Куракин из Вены, а граф Толстой отозван. Сверх того, из Эрфурта приехал в Париж бывший тогда нашим канцлером граф Н. П. Румянцев, как известно, с тем, чтобы вместе с тюильрийским Кабинетом склонить Англию на заключение всеобщего мира, на что граф Румянцев имел полномочие.

Я имел посещение des Dames de la Halle, которые поднесли мне из цветов прекрасный букет; это мне стоило несколько золотых наполеонов.

Мы нашли в Париже из русских: графа Кочубея с женою, князя П. М. Волконского с фамилиею, княгиню Шаховскую, с которой мы виделись в Вене, с дочерьми и с деверем ее, князем Н. А. Шаховским, двух братьев Яковлевых и Н. Н. Демидова с женою, которого можно было почесть скорее жителем Парижа, ибо он несколько лет там жил безвыездно.

Скоро назначена была для посла нашего князя Куракина в Тюильрийском дворце публичная аудиенция, на которой должны были представлены быть и русские. Съезд во дворец был премноголюдный; весь дипломатический корпус, все первые члены, военные, штатские и придворные составляли двор превеликолепным, несколько маршалов в мантиях, полном своем мундире, и всякий из них с жезлом в руке, придавали оному еще более величия. Придворный мундир был красного цвета с серебряным шитьем по борту и обшлагам.

Посреди сего двора, блестящего золотом и серебром, Наполеон в простом офицерском, егерского полка, мундире делал величайшую оттенку. Я признаюсь, что вид его произвел на меня впечатление, которого я никогда не забуду. В сей день Наполеон имел, по мундиру, нашу Андреевскую ленту.

Посол наш князь Куракин превзошел всех богатством своего одеяния: на нем был золотой глазетовый кафтан [70] , пуговицы, пряжки, эполет, который поддерживал на плече ленту, звезда Андреевская, шпага, петлица на шляпе и пуговицы на оной были все бриллиантовые.

Аудиенция началась тем, что посла нашего ввели в тронную комнату, подле той, в которой мы все находились. Сказывают, что Наполеон сидел на троне и наш посол ему говорил речь. Мы были представлены князем Куракиным; у меня Наполеон спросил, в каких войсках я служу, то есть в кавалерии или в пехоте. Подле меня стоял князь Н. Л. Шаховской, который был в прусской ленте Красного Орла, ибо другой у него тогда не было, и имел подвязанную руку, в которую он был жестоко ранен. Наполеон, по глядя на него пристально, сказал:

— Вы, конечно, служили в последнюю войну; а в каком деле ранены?

— При Гельсберге, — отвечал князь Шаховской. Наполеон пошел далее.

Тогда уже начались слухи о близком разрыве Австрии с Францией. Наполеон подошел к князю Метерниху, австрийскому послу, сказал ему:

— У вас вооружаются; если это против меня, то я пошлю женщин сражаться с вами, — и, не дождавшись ответа, пошел прочь.

Пусть представят себе положение бедного Метерниха, услышавшего такие уничижительные изречения для своего государства при собрании представителей всех европейских государей.

В тот день ввечеру давали в Гранд-Опера «Весталку», куда мы поехали. Каково было наше удивление, когда мы увидели посла нашего, князя Куракина, сидящего одного в своей ложе, в том самом кафтане и во всех бриллиантах, в которых он был поутру на аудиенции у Наполеона. Признаюсь, что самолюбие наше очень страдало, когда мы увидели, что весь партер обратился на него и занимался более им, нежели оперою. Князь А. Б. Куракин имел прекрасные качества; он был гостеприимен, весьма добр и учтив, но слишком держался старинного обыкновения и имел слабость выставлять на себе множество орденов [71] и драгоценных вещей, без коих его редко можно было видеть.

По сравнению, я нашел большую перемену в Париже до революции и в Париже во время империи. Тогда не было видно ни одного почти военного мундира, теперь же, напротив, их встретил столько, как бывает в военном стане. Прежде по всем улицам слышны были песни и видны всякого рода увеселения, ныне же повсюду молчание и род какого-то уныния. Словом, вид на всех лицах переменился. Говорили, что правительство употребило большие суммы денег, дабы нанимать паяцев и разных шутов для забав народа, особливо во время карнавалов.

Мы представлены были Жозефине, жене Наполеона, Гортензии, дочери Жозефины, и жене Людовика, бывшего тогда королем голландским, принцессе Боргезе, сестре Наполеона, и матери его, Летиции Бонапарте; она имела также свой двор. Камергер, представлявший нас сей последней, спросил, не любопытны ли мы видеть портрет великого Наполеона. По изъявлении нами согласия он ввел нас в одну комнату, где мы увидели портрет во весь рост мужчины в коричневом французского покроя кафтане, средних лет и довольно приятной наружности.

Все русские, находившиеся тогда в Париже, как двором, так и первыми министрами были принимаемы как нельзя лучше, во-первых, потому, что сие было скоро после заключенного в Тильзите мира, которым Россия признала Наполеона императором французов, всех королей, им сотворенных и все приобретения, им сделанные; во-вторых, по случаю предстоящего разрыва с Австрией, ибо союз России, с той или с другой стороны, мог произвести большой перевес в успехах войны.

В Тюильрийском дворце всякий четверг был спектакль, потом собрание в комнатах и ужин, в котором мужчины, однако же, не участвовали, а одни только дамы. Зов делался дежурным камергером билетом на имя каждого из приглашаемых. Сей билет должно было при входе во дворец показать швейцару, который раздирал его пополам, одну половину оставлял у себя, а другую должно было отдать стоящему при входе в театр лакею. Ничто не было величественнее и вместе с тем воинственнее, как вид на каждой ступени высокой лестницы Тюильрийского дворца стоявших по обеим сторонам в медвежьих шапках гренадер императорской гвардии, мужественного и марциального вида, украшенных медалями и шевронами, державших свое ружье, — которое столько раз обагрено было кровью неприятелей почти всех земных стран, — смиренно у ноги.

Наполеон как итальянец любил и музыку итальянскую предпочтительно перед французской. Его капельмейстер был Paer, известный своими превосходными сочинениями нескольких итальянских опер. Славный певец Крементини [72] и певица Грассини принадлежали к императорской капелле. Почти беспрестанно давали в Тюильрийском театре итальянскую оперу «Ромео и Джульетта», в которой играли Крементини и Грассини; ничего невозможно было слышать восхитительнее, как сии два голоса вместе, ибо Грассини имела превосходный contre-alto. Хотя сия опера представляема была так часто, но всякий раз ее можно было слышать с новым удовольствием.

Мы видели также там несколько и французских пьес, как то: трагедию «Рим спасенный и Манлий», торжество славного Тальма и водевиль «Флибустьер», в котором австрийцы были выведены на сцену в самом карикатурном виде. В Тюильрийском театре назначены были две ложи для всего дипломатического корпуса.

Граф Толстой, бывший нашим послом [73] , нарочно, сказывают, опаздывал в театр, чтобы садиться позади всех; а так как те ложи были против Наполеоновой, то он не мог сего не заметить и кончил тем, что приказал нашему послу назначить особую ложу; подле оной сидел всегда итальянского королевства министр граф Морескальки.