Чтение онлайн

Вот присяга легионеров. Может быть, после в ней переменили не только слова, но и целые строки, но такой она была предложена одновременно с учреждением ордена и принята главнейшими властями — Сенатом, Законодательным собранием и Трибунатом:

«Клянусь своею честью быть преданным делу республики, охранять нераздельность ее земель, защищать ее правительство, ее законы и собственность каждого, ими утвержденную; противодействовать всеми средствами, какие дают справедливость, рассудок и законы, любой политике восстановления феодальной системы с ее титулами и должностями; способствовать всеми моими силами поддержанию свободы и равенства».

Легионеры должны были носить только маленькую звездочку, солдаты — серебряную, а офицеры — золотую. Позже были назначены двадцать четыре великих офицера Империи. Это учреждение с самого начала было истолковано странным образом. Маршалы, числом шестнадцать, изначально принадлежали к числу офицеров и хотели установить разделение, которое существовало в армии, где маршал главнее генерала. Но перед императором во дворце или во время публичной церемонии, как бы ни была она торжественна (даже, например, при короновании), двадцать четыре великих офицера Империи имели положение совершенно равное. Они без различия стояли на ступенях трона, и если церемония требовала, чтобы их вызывали, то это делалось для маршалов и генералов по алфавиту. Так Жюно, молодой, почти мальчик рядом с Массена, шел прежде него — по праву ж перед м.

Но будем говорить об Аррасе. Мы каждый день ожидали императора. Наконец Жюно получил верное известие о его приезде. По нашим расчетам у нас еще оставалось время съездить в Булонь, потому что генерал Бурсье давно приглашал нас провести у него день. Жюно предложил мне совершить эту поездку, и я согласилась с радостью, свойственной тому возрасту, когда любят путешествовать для забавы. Мы отправились. По дороге остановились на день и наконец очутились, так сказать, среди семейства генерала Бурсье, который задал нам превосходный завтрак, заставил Жюно галопировать целое утро перед своими прекрасными эскадронами и очаровал нас своею милою вежливостью и добрым гостеприимством.

Булонь представляла собой в то время зрелище превосходное, но я не стану описывать предмета, который найдется у тысячи историков, искусных многим более меня. Лучше расскажу, какое впечатление она произвела на меня и как изумительно было очутиться в лагере, который генерал Сульт велел построить своим солдатам, чтобы занять их. Жозеф Бонапарт, тогда полковник четвертого линейного полка, принял нас в своем шатре как нельзя лучше: и тут он оставался, как везде и всегда, вежливым, предупредительным, самый милым человеком. На каждом шагу мы встречали друзей и предупредительность.

«Я не писала тебе из Булони, милый друг, — обращалась я в письме к госпоже Пюто, возвратившись в Аррас, — потому что не имела ни одной свободной минуты во все время краткого житья в этом городе. Я нашла там старых друзей, а Жюно — военных товарищей, обрадованных свиданием с ним. Мы жили почти как в своем семействе два или три дня, которые очень желала бы я продлить; но надо было возвращаться сюда, потому что императора ожидают всякую минуту и нам, не теряя времени, надобно приготовить помещение для всей его свиты».

В Булони я встретилась с семейством, очень важным для меня. Я знала его еще до своего замужества. Это семейство Петье. Госпожа Петье была женщина истинно любезная, и любезная совершенно по-женски, отличалась светским обращением и изящным умом. Дочь ее, Изидора, была тогда молоденькой девушкой, пленяла очарованием, умом и веселостью. Мы были знакомы еще детьми и встретились с обоюдным удовольствием. Подле ее фортепиано, на котором она аккомпанировала себе, восхитительно распевая, часто бывал один молодой человек, который звался тогда, как и теперь, Альфонсом Кольбером. Этот молодой человек был влюблен в нее так, что не мог ни есть, ни пить, ни спать, и я понимала очень хорошо отчего, потому что, повторяю, Изидора была прелестная девушка. Перечитав написанное, вижу, что я еще не сказала ни слова о ее лице. Надобно же заметить тем, кто не знал ее, что она была не просто красива, но очень красива; она и теперь такова и, кроме того, добрая жена и добрая мать. Прибавив это к ее уму, вы согласитесь, что нельзя было ожидать несчастья, женившись на ней, и Альфонс Кольбер довольно счастливо вдохновлялся, опираясь на фортепиано.

Но прежде чем оставить это семейство, я должна сказать о старшем в нем, господине Петье. Имя его хорошо известно в Европе, и я не имею нужды писать здесь его портрет. Я питаю к нему глубокую признательность и почтение, потому что люблю свое отечество с пламенным энтузиазмом, который заставляет меня любить как братьев, всех, кто служил ему бескорыстно, как господин Петье, и посвящал ему свои заботы, попечения, словом, все, что мог. Жизнь его была чиста и безупречна; потому-то никогда ни один голос не возвысился против него, если забыть ядовитое дыхание какой-нибудь жабы, вылезшей из-под камня, брошенного для того, чтобы задавить ее.

Когда император собрал многочисленную армию на берегах океана, он вверил господину Петье административную часть, учредив звание, нарочно созданное для него, — генерал-интендант армии. Наполеон знал, что в этом человеке солдаты будут иметь отца.

В 1796 и 1797 годах, став военным министром, Петье нашел военное управление в величайшем беспорядке. Он выправил и восстановил в нем порядок, так что, сдавая министерство после падения своего в дни фрюктидора вместе с Карно и Бартелеми, мог отдать во всем отчет, чего не бывало до него, и оставил дела менее богатый, нежели в то время, когда приступал к ним. Честь и слава достойному человеку!

Эпоха министерства его замечательна еще и тем, что это он отправил приказ генералу Бонапарту о назначении его главнокомандующим Итальянской армии и другой такой же приказ генералу Моро о назначении его главнокомандующим Германской армии.

Победы 1805 года во многом обязаны господину Петье — сначала за первоначальное устройство, а потом за его внимание и заботу в отношении всех частей. Днем он получал приказания императора; ночью заботился, чтобы они были исполнены, чтобы съестные припасы были в достаточном количестве, а походные госпитали — в безопасности. Это в конце концов разрушило его здоровье, но он еще успел услышать победные клики наших торжествующих армий. Его оживил гром Аустерлицкой победы. Петье имел счастье умереть среди этих славных празднеств. Он осиротил свое семейство 26 мая 1806 года. Звание сенатора и Большой крест Почетного легиона были единственными наградами, которые признательное отечество положило на его гробницу.

Господин Петье — человек таких высоких достоинств, что для него я отступила от своего правила не помещать биографических сведений о людях. Я близко знала Петье, хорошо знала семейство его, и никто лучше меня не может подтвердить истины представленных о нем подробностей. Ничего, что они немного велеречивы! Имя Петье следует не только упомянуть в современных мемуарах, но и окружить всем блеском, приличным тому, кто во всю свою жизнь был отцом солдат.

Император наконец приехал в Аррас осмотреть образцовую дивизию. Жюно пробыл в Аррасе уже десять месяцев, а Наполеон не посылал к нему даже Бертье, который только однажды приезжал туда на несколько часов. Император хотел, чтобы Жюно организовал свое войско совершенно самостоятельно, без всякого постороннего влияния. Это было испытание, как сказал он после ему самому. К счастью, Жюно выдержал его.

Я никогда не видела матери, столь заботливой по отношению к наряду своей дочери, не видела женщины, столь заботливой по отношению к собственному наряду, сколь заботился Жюно о наряде своих гренадеров, и особенно о знаменитом головном уборе.

Приведу здесь свое письмо к госпоже Пюто, о котором уже упоминала.

«Мой драгоценный друг! Я виновата перед тобой тысячу раз, но умоляю представить все, что мешало мне писать, и ты, верно, простишь меня. Ты знаешь, что с того времени, как я возвратилась из Булони, дни мои были совершенно посвящены заботам, которые надобно было мне разделять с госпожою Лашез, подготовляя все к приезду императора. Теперь мы вознаграждены за наш труд. Он прожил у нас два с половиной дня. Это большая победа, одержанная над быстротою его путешествия, потому что он нигде не остается больше суток во время своих военных посещений.