Чтение онлайн

Жюно зашел к Дюроку сказать, что показал письмо, поцеловал его и, даже не заехав повидаться с сестрой, которая жила тогда в нашем доме на Елисейских Полях, тотчас поскакал в Аррас, куда и приехал на следующую ночь, так что никто не заметил его отсутствия (кроме начальника его штаба, которому нельзя было не сказать об отъезде).

Друзья Жюно постоянно извещали его обо всем ходе дела Моро. Так мы узнали о взятии генерала Пишегрю под стражу через две недели после Моро, а потом об аресте Жоржа, которого, как известно, схватили на улице Турнон в наемном кабриолете. События шли одно за другим так быстро, что за ними едва можно было уследить. Вскоре узнали о трагическом исходе дела герцога Энгиенского. Я должна тут передать слова, сказанные в тот самый день, когда мы получили известие о нем в Аррасе. Жюно очень беспокоился обо всем, что происходило в то время, и поддерживал переписку с теми из своих друзей, кто по своему положению мог верно и скоро извещать его. Двадцать второго марта утром к нам в дом приехал доверенный человек Дюрока и привез депеши, которые Жюно с жадностью начал читать. Но он совсем не ожидал того, каким будет их содержание. Сначала он сильно встревожился, потом покраснел, побледнел и, наконец, поднеся руку ко лбу, вскричал: «Как я счастлив, что не занимаю больше должности парижского коменданта!»

Экспедиция в Англию, как называли высадку, к которой готовились по всему побережью Нормандии, в департаменте Па-де-Кале и в портах Голландии и Бельгии, производилась с волшебной быстротой: надобно было видеть ее, чтобы составить о ней представление. Аррасский лагерь, где находилась знаменитая дивизия гренадеров, числом двенадцать тысяч, под началом Жюно, предназначался для начала высадки. Я видела, как формировался этот великолепный корпус, о котором император сказал, что он «почти лучше его гвардии» [144] ; я видела вблизи все заботы Жюно об этом удивительном войске; я видела посреди него императора, и воспоминания об этом времени должны найти место в моих Записках.

Гренадеры не были многочисленны — иногда руководитель отряда имел под своим началом лишь несколько человек корпуса. Я не буду терять времени и не употреблю во зло внимание моих читателей, описывая состав дивизии; скажу только, что, имея возможность узнавать от самих командиров лучших людей в их полках, Жюно требовал этих людей к себе, и таким образом знаменитый резерв аррасских гренадеров стал одним из прекраснейших отрядов во всей армии.

Первый консул отдал ему под начало четырех высших офицеров своей гвардии: генерала Макона, генерала Лапланш-Мортьера, генерала Дюпа и начальника штаба генерала Клемана. Генерал Макон был храбрый, благородный военный, человек прямой и честный, готовый всегда расплатиться двумя сабельными ударами за один. Генерал Дюпа был мужественный солдат. Он возглавил египетский поход, и в нем было гораздо больше храбрости, нежели деликатной вежливости. Генерал Лапланш-Мортьер, когда-то паж при дворе, был один из завоевателей провинциальных сердец — дурное армейское предание, которые выводит из терпения, не заставляя смеяться. Говорят, что он был храбр; но это не значило ничего. Храбрость казалась тогда обыкновенным делом, так что говорили о тех, у которых ее не было. Генерал Клеман — любезный, благовоспитанный, вежливый человек, республиканец, отличался искусством штабной интриги. Лимож — муж одной из самых милых моих подруг, и генерал Маньен — школьный товарищ Жюно и маршала Мармона, некогда мечтавший стать гусарским офицером, потом старшим хирургом, но бывший, в сущности, самым тяжелым и скучным из людей. Среди полковников некоторые были очень приятны в гостиной; но известно, что они получили свои чины от Наполеона не за успехи на балах; следовательно, в моем суждении могло бы отозваться предубеждение женщины, и я лучше буду говорить о признанных всеми их качествах.

Мы имели счастье встретить в Аррасе очень любезного префекта. Господин Лашез, некогда человек военный, был само гостеприимство и предупредительность. Он отличался умом, знал хорошее общество и, хотя был стар и дурен собой, однако встречал везде радушный прием. Жена его, которой он годился в отцы, была сама доброта. Она сделала дом господина Лашеза приятным не только для тех, кого здесь принуждены были принимать, иногда по обязанности, но и для своего старого мужа, нежно любимого ею и также любившего ее. По правде, в Аррасе мы с Жюно тотчас увидели, сколько было приятного и милого в этом семействе. Мы сразу приняли предупредительность супругов Лашез, и между нами вскоре установилась дружба, только укрепившаяся со временем. Префектура помещалась в великолепном доме, и господин Лашез, как старый собрат военных, тотчас по прибытии войск начал давать балы, обеды; мы платили ему тем же. Мы много развлекались, ездили на охоту и вообще жили в Аррасе весело, хотя дело шло своим чередом. Упомянув о деле, вспоминаю об одном из самых замечательных событий в истории военного мундира. Сам император вмешался в эту ссору, которая едва не завязалась между гвардией и гренадерами, и так как она отразилась после на всей армии, то я должна описать ее.

Жюно делал смотр. В тот день шел дождь, и у тех солдат, которые носили старые, даже хорошие шляпы (а их носили далеко не все), были они, нельзя не согласиться, самой глупой и даже неудобной формы. Жюно, скинув свое намокшее платье, сел в глубокое кресло, всунул ноги в домашние туфли и, думая о своих детях, как называл он гренадеров, вдруг начал говорить:

— Не надо этих шляп! Как ни надень их, угол всегда у них как желоб. Я не хочу их!

Накануне я получила от мадемуазель Депо из Парижа ящик и, как настоящая женщина, подумала, что Жюно говорит о моих шляпах, а потому очень спокойно отвечала:

— Я нахожу, напротив, что они очень хороши, и буду носить их. Да это и не твое дело: ты ничего тут не понимаешь.

Жюно, как все сильно занятые своею мыслью, не думал, что я могла говорить о каких-нибудь других шляпах, кроме шляп его гренадеров, и, глядя на меня с уморительным хладнокровием, прибавил:

— Очень бы желал я видеть тебя в них в такую погоду, как теперь! Один угол на носу, а другой посреди спины.

Я захохотала. Мы объяснились, и Жюно также посмеялся со мной, но шляпы с углами не шли у него из ума. Он задумал переменить головной убор своих детей и только размышлял, как бы привести в исполнение этот проект. Жюно хотел, чтобы во всей армии начались перемены, которые он сначала предполагал устроить в дивизии гренадеров.

Он желал, чтобы у всех линейных войск были только кивера, а у гренадеров шапки, как и у всей кавалерии, кроме драгунов с их касками. Но тут было затруднение: заставить обрезать косы во всей армии, потому что, надобно сказать, из-за этой-то всеобщей стрижки Жюно особенно преследовал шляпы, и ему всего лучше помогало естественное их неудобство.

— Гадко видеть, — говорил он, — в дождливый день мундир у солдата, покрытый беловатым жирным тестом от пудры; волосы едва держатся запачканной лентой; по лбу и по щекам струится белая вода, и все это прикрыто скверной, дурно связанной шляпенкой, которая не защищает ни от солнца, ни от ветра, ни от дождя. А за нее-то удерживают у солдата каждую неделю по десять су, которые гораздо лучше было бы употребить на белье и обувь. Будь волосы у него острижены, это принесло бы пользу здоровью, потому что ничего нет легче, как опрятно держать остриженные волосы. Следовательно, тут выгода со всех сторон.

Жюно говорил о своем проекте подчиненным генералам — все приняли его с восторгом. Уже давно, начиная с подпоручика до полного генерала, офицеры и генералы всей армии остригли себе волосы, и, мимоходом сказать, лишь генералы Ланн и Бессьер, одни из окружавших Первого консула, сохранили свою странную прическу [145] . Получив одобрение от своих офицеров, Жюно написал Наполеону, представляя свой проект и прося одобрения его. Тот со свойственной ему быстротой тотчас увидел, сколько пользы будет солдатам от исполнения этого плана; но он не хотел принуждать к нему, и Жюно получил в ответ приказание приехать в Париж для личного обсуждения этого дела. При встрече Наполеон сказал ему, что проект хорош и он желает видеть исполнение его, но не хочет, чтобы солдат принуждали стричь волосы.

— Убеди их, — сказал он, — но ничего не делай насильно.

Жюно говорил о новых шапках для своих войск, потому что проект стрижки относился пока только к дивизии гренадеров; но пример этих двенадцати тысяч должен был увлечь всю армию; так и случилось.

Получив свободу действий, Жюно, радостный, возвратился в Аррас и велел объявить в казармах, что те из солдат, которые решат остричь себе волосы, доставят ему удовольствие, но что он не принуждает к этому никого. На другой день аррасские парикмахеры отрезали больше двух тысяч кос, но вечером состоялись все же две дуэли, и Жюно услышал об этом с огорчением.

— Ты увидишь, что из этих несчастных дуэлей сплетут целую историю перед Первым консулом, — заметил он мне. — Скажут, что моя армия возмущается. Хорошо, что я описал Дюроку все дело, как оно есть, он не будет обманывать ни своего генерала, ни своих друзей.

В самом деле, случилось, как предвидел Жюно. Наполеон написал ему собственноручно записку, где были слова: «Жюно! Я согласился на твой проект, потому что он в самом деле полезен, но запрещаю тебе нефранцузское общение с солдатами. Я не хочу, чтобы в моей армии делалось что-нибудь сабельными или палочными ударами. До меня дошли неприятные слухи».

Но кто мог говорить о сабельных или палочных ударах? Жюно написал сначала Бертье, хотя был уверен, что информация шла не от него; но в военном департаменте могли иметь влияние люди, которые после стали там властителями и доказали тогда Жюно, как и всей армии, что любили только самих себя; впрочем, и это было сомнительно, потому что их ненавидели все.

Жюно написал Бертье и потом Первому консулу. Он описал события и заметил, что в таком многочисленном лагере, как его, при реформе или перемене, как бы ни была она малозначительна, удивительно, что произошло только две или три ссоры, да и то потому, что один солдат назвал другого стриженой собакой, а тот отвечал ему: уж лучше быть стриженой собакой, чем лысым в парике. Это были точные слова, сказанные двумя солдатами, которые дрались на дуэли на Капуцинской улице в Аррасе сразу после ужина, где напились пьяными.