Чтение онлайн

Когда Жюно передал мне этот разговор, я не сказала ему, что поразило меня больше всего: император, по-моему, хотел только пролить бальзам на его рану. Однако если средство действовало, то что мне за дело, какая причина побуждала употребить его. Но как он был искусен! Как он знал людей! Жюно вошел к нему в отчаянии, а вышел счастливый, готовый вновь пролить кровь, чтобы добавить новый листок в триумфальный венок Наполеона.

Возглавив обсервационную армию, истинное назначение которой знал тогда он один, Жюно начал готовиться к отъезду. Я видела, как он был несчастлив, с каким страданием оставлял Париж. Он не мог открыть мне истинной причины этого, но я понимала его, жалела и никогда не прощу той, кто была не только причиной тогдашней немилости к нему (потому что это все-таки была немилость, хоть и позолоченная), но и не имела благородного великодушия признаться, что вся вина лежит только на ней. После я узнала все тайны сердца Жюно, этого благородного человека, в котором никогда не гнездились ложная мысль или порочный план на пагубу невинного существа. Я узнала, как великодушно было с его стороны хранить молчание. По примеру его я тоже буду молчать обо всем, что относится ко мне; но я должна, я обязана в память о нем раскрыть те хитрости, какими старались привлечь его к партии Мюрата, предполагая ужасное несчастье, которое могло случиться с императором во время одного из его военных походов. По крайней мере, тогда говорили только об этом обстоятельстве. Но когда бы понемногу привыкли представлять себе Мюрата в креслах Наполеона, Мюрата на его лошади, наконец, Мюрата, владетеля Французской империи, и когда бы нелепость этой возможности исчезла от привычки глядеть на нее, потому что со временем глаз привыкает находить приличным все, на что глядит он упорно, тогда могли бы сказать: «Неприятельской пули так долго ждать, военные случайности так неверны!» А от этого невелико расстояние и до мысли о том, чтобы ускорить эту неприятельскую пулю.

Август приближался к концу, и 20-го числа муж мой приехал обедать с госпожою Караман к одному из своих друзей, Лаллигану, у которого крестил он дитя. Дом наш был загроможден узлами и чемоданами, а двор — каретами и фурами, и все показывало близкий отъезд одного из хозяев дома. В самом деле, Жюно уже через день должен был отправляться в Бордо. Я позаботилась о том, чтобы ему было приятно и удобно в путешествии, и сама утомилась чрезвычайно. Было девять часов, и я хотела лечь спать, когда камердинер сказал мне, что придворный лакей императора ждет Жюно с письмом и что письмо это от обер-гофмаршала. Я взяла письмо: на нем были слово обер– гофмаршал, а сбоку едва можно было разобрать надпись «очень важное». Весь адрес был написан рукою Дюрока. Я тотчас велела двум слугам сесть верхом, дала им по записке, и они поскакали в разные стороны искать Жюно. Я знала, что он должен был заехать проститься с почтенным архиепископом нашим кардиналом Дюбеллуа; но этот добрый старец ложился спать в девять часов, как дитя, и Жюно должен был уже уехать от него. Пока его искали, он возвратился. Вот что было в письме:

«Жюно! Принцесса Вюртембергская приедет со своей свитой завтра в девять часов утра в Ренси завтракать и отдохнуть там до семи часов вечера. Так распорядился Его Величество. Не угодно ли тебе отдать приказания, чтобы все было готово. Если что нужно для прислуги или для стола, я пришлю все, что скажешь.

С приветом, Дюрок».

— Вот новая забота! — сказала я Жюно, прочитав письмо. — Будто приказание какой-нибудь сказочной царицы подвластной ей принцессе. Жаль, что у нас нет никакого услужливого принца с волшебной палочкой.

Жюно озабоченно расхаживал по комнате, и я поняла, что напрасно жаловалась при нем и не стоит усиливать дурное его настроение. Решив взять дело в свои руки, я отвечала Дюроку, что мы незамедлительно отдадим все приказания для приема ее королевского высочества и благодарны императору за этот новый случай изъявить ему нашу преданность.

Я велела призвать Решо, чрезвычайно искусного, безупречной честности человека, а то и другое вместе бывает довольно редко при его ремесле. Он и брат его учились в доме принца Конде, занимаясь кулинарным ремеслом, и вскоре сделались так искусны, что в мире гастрономов слава их гремела. Когда Решо состарился, мы сделали его нашим метрдотелем. Брат его занимал такую же должность у императрицы Жозефины. Оба они были чрезвычайно проворны и ловки. Решо показал уже мне свои выдающиеся способности, устроив за несколько часов всё, что было нужно для приема маркиза Романы в Ренси. Я призвала его, объяснила, что требуется, и он тотчас понял меня.

— Все будет готово к назначенному часу, — хладнокровно отвечал он.

Я полностью доверяла Решо, а потому, сев в коляску, спокойно отправилась в Ренси в десять часов вечера. Погода была удивительная. Луна напоминала своим сиянием прекрасные лунные ночи Италии, и я благодарила принцессу Вюртембергскую за то, что она заставила меня в этот час прогуляться среди полей. Приехав в замок, я увидела, что фуры с припасами для завтрашнего дня уже стоят во дворе. Всю ночь по дороге из Парижа в Ренси двигались подводы, которые перевозили не только необходимое, но и необходимое для роскоши.

Наконец, на другой день утром я услышала, что кто-то царапает дверь в ванную, рядом с комнатой, где я ночевала, чтобы мои комнаты были готовы для принцессы тотчас по ее приезде. Это был Решо с известием, что все в порядке.

Меня мучило одно: почему принцесса, не доехав четырех лье до Парижа, должна останавливаться в резиденции губернатора, не смея двигаться дальше? Вот что я хотела знать. Жюно было известно почти все, что приказывал в этом отношении император; он знал даже все причины. Наполеону не хотелось, чтобы принцесса Вюртембергская въехала в Париж подобно герцогине Бургундской и ее сестре прекрасной Габриэли Савойской. Вот почему, когда он узнал, что путешествие принцессы дурно рассчитано и она подъедет к заставе Парижа в десять часов утра, он решил, что ей лучше въехать в семь вечера, а день провести в каком-нибудь замке частного лица, и на это время хотел этот замок снять. Император уже отпускал Дюрока, отдав ему все эти приказания, когда вдруг воскликнул:

— Постойте! Жюно! Ведь у Жюно есть Ренси. Принцесса проведет день в Ренси. Это место замечательное, и я надеюсь, оно покажется ей интереснее огромных готических замков Швабии или Баварии. Кроме того, госпожа Жюно умеет беседовать с царственными особами. Напишите Жюно, что принцесса Екатерина Вюртембергская проведет завтрашний день у него и его жены, поэтому и она должна ехать туда; беременность ей не помешает.

Принцесса приехала в Ренси в девять часов, как и планировала: немецкая точность была присуща ей тогда во всем, вплоть до малейших деталей. Я встретила ее высочество по выходе из кареты, в перистиле замка. На мне было платье из белого муара, со шлейфом, и белый ток с двумя перьями. Я оделась так потому, что меня предупредили, как взыскательна принцесса, и прибавили, что в Германии я была бы вынуждена надеть для такой встречи парадное платье. Но мы надевали парадные платья только для приезда в Тюильри. Я была, кроме того, на последних месяцах беременности, что давало мне право не одеваться слишком нарядно.

Мне не терпелось познакомиться с принцессой. Судьба Жерома не могла оставить меня равнодушной, ведь я привыкла с детства любить его, и, несмотря на холодность, какую он один оказал мне после смерти моей матери, я оставалась к нему чрезвычайно привязанной. Я слышала, как он говорил в песках Эстремадуры, как клялся, что никогда не забудет матери своего сына, которая сумела создать ему рай на чужой земле. Я невольно думала об этой молодой жертве, столь прекрасной по описанию, столь сильно любящей! И у нее было уже дитя! И это дитя делалось сиротой! Вот почему я с какой-то холодностью приблизилась к принцессе Вюртембергской. Она обратилась ко мне с удивительной приятностью, тотчас заметила мое состояние и сказала, что, если б знала о моей беременности, то послала бы ко мне курьера как можно раньше с приказанием не подыматься так рано с постели.

Принцессе Вюртембергской было тогда лет девятнадцать или двадцать, она была прелестна с ее горделивой головкой, но выглядела бы еще лучше, если бы не короткая шея и небольшой рост. Она не могла называться прелестною в буквальном смысле слова, однако все черты ее были хороши, а взгляд — приятен, хотя в нем почти никогда не видели приветливости, что придавало лицу ее выражение если не неприятное, то, по крайней мере, слишком гордое.

Когда я увидела ее впервые, удвоенная гордость виднелась в ее поступи и взгляде. Сначала это поразило меня самым неприятным образом, несмотря на предупредительную вежливость, но через несколько секунд я поняла ее и не только не порицала, но еще больше расположилась к ней. Я видела всю сложность ее положения, и могла ли я, женщина, не понять ее?

Уже за день перед тем, по этикету, принцесса рассталась со своей немецкой свитой: император не любил Людовика XIV, но подражал ему, по крайней мере в хорошем. Принцесса Вюртембергская была поэтому разлучена со всеми своими немцами, несмотря на некоторое сопротивление, совершенно понятное в ее положении, потому что оно было не таково, как положение других принцесс, едущих занять трон в иностранном государстве. Надобно было победить, во-первых, народный предрассудок в отношении браков неравных, столь глубоко укоренившийся в немцах: если император, окруженный славою и волшебством власти, которые невольно заставляли изумляться, не подвергался отвержению, то этого нельзя было сказать о его братьях. Жером был в то время для принцессы Екатерины Вюртембергской не более чем человек, у которого жива первая жена, облеченная всеми правами супруги и матери. Это убеждение, прискорбное для всякой другой, делалось гораздо более ужасным для женщины, осужденной молчать и опускать глаза, чтобы не видели ее слез; она должна была скрывать все от своего нового окружения.

Император же окружил свою будущую невестку людьми по своему выбору, и этот выбор доказывал, как он дорожил новым союзом — третьим, заключенным семейством его в Германии с коронованными особами, но первым по своей политической важности. Король Баварский не имел никакой надобности быть тестем принца Евгения, чтобы сделаться нашим союзником, не было сердца более благородного, чем это. Что касается великого герцога Баденского, то он мог бы жениться на ком угодно, и это было бы для него все равно: его мало интересовали женщины. Зато наследный принц Вюртембергский принадлежал к числу тех людей, от которых непременно надобно было добиться если не дружбы, то, по крайней мере, нейтралитета.