Чтение онлайн

При дворе была еще одна знатная дама, госпожа А-н. Это истинно прекрасная женщина, и, казалось, все должно быть в ней привлекательным. Она высокого роста, стройна, и разве только в дурном расположении духа не скажешь о ней, что она очень красива. Но никто не остановится даже взглянуть на нее. Общий друг наш всегда говорил мне много хорошего о ее сердце и уме. Пусть же объяснят мне, почему я печалилась, как только видела госпожу А-н? Она внушала мне чувство какой-то боязливой печали. Странно. Но не менее странно, что она производила такое впечатление на всех.

— Отчего это? — спросила я однажды у маркизы Куаньи, которая рассказала мне, что госпожа А-н производит на нее точно такое же впечатление.

— Оттого, — отвечала она, — что госпожа А-н всегда будто съела слишком горячий суп.

Две другие дамы находились при молодых принцах, это госпожа Бушпорн и госпожа Бубер. Первая из них была самой хорошенькой при дворе, само очарование. Радостно было даже глядеть на нее. Я ни у кого не видывала таких волос. Мы встречались с госпожой Бушпорн только у королевы Гортензии; нигде в другом месте я не видела ее, разве только иногда по службе приезжала она во дворец, провожая молодого принца к его дяде. Не помню, чтобы я когда-нибудь видела ее танцующей. Казалось, муж ее боялся воздействия придворного воздуха на лицо столь прекрасное и девственное. Это прелестное и, верно, доброе существо, и представить невозможно, чтобы под такой оболочкой скрывалась злая душа.

Госпожа Бубер, гувернантка молодых принцев, была совершенная противоположность госпоже Бушпорн. О, конечно, она была самой добродетельной, самой почтенной из женщин. Но лицо ее (как у всех девиц Фолар) портил нос. Какой нос! Длина, ширина, глубина — в нем было все. Бог да простит меня, но я думаю, что перед ее рождением отец думал о каком-нибудь бастионе, потому что она была дочерью кавалера Фолара, знаменитого стратега. В лице ее, казалось, все сообразно этому носу; она вся была неприятна. Но это вознаграждалось редкой, удивительной добротой ее, всеми добродетелями, всеми совершенствами души.

Королева Гортензия имела при себе также чтицу, не очень красивую, но нравившуюся всем своим характером, и я любила ее также. Она была остроумна, вежлива и всегда весела — три качества, для меня больше всего достойные уважения.

Мужчины, принадлежавшие ко двору королевы Гортензии, были также очень хороши — какое отличие от дворов других принцесс!

Поход 1807 года продолжался блистательно. Император лично пошел на Гутштат с маршалами Ланном и Неем и захватил город после жестокого сопротивления. Одна пуля пролетела так близко от его уха, что он, можно сказать, слышал ее свист. Когда Дюрок сообщил нам об этом, я вскрикнула, но он добавил, что здесь нет ничего особенного. Император часто рисковал жизнью. О положении императора в армии Дюрок рассказывал мне такие подробности, что удивление мое, конечно, увеличилось бы, если б это было возможно. Жюно почти так же представлял мне его в Итальянской армии, но я воображала императора непохожим на главнокомандующего Итальянской армии и ошибалась. Он был точно тот же человек: он знал людей и умел властвовать над ними; знал, что для победы французам особенно необходима храбрость.

В Польше сражались каждый день. Сражение Деппенское следовало за Гуттштатским; после него было сражение при Гейльсберге, где мы потеряли ужасное количество людей. Особенно офицеры и генералы пострадали в нем; а это почти всегда показывает, что солдаты дерутся неохотно. Император сказал замечательные слова в тот гибельный для наших войск день, когда мы лишь сохранили честь, едва завоевав поле битвы. Маршал Ланн находился возле императора в самую критическую минуту того дня и заметил Наполеону, что русские совершенно переменили построение своих войск и научились действовать артиллерией: в тот день они поражали нас своим огнем и держались в укреплениях.

— Они делаются лучше, — сказал Ланн.

— Да, — отвечал император, — мы даем им уроки, и скоро они станут нашими учителями.

Сражение под Гейльсбергом случилось незадолго до знаменитой Фридландской битвы. Здесь уместно заметить неизмеримую разницу в войсках, с которыми мы сражались. В двадцать дней мы завоевали Пруссию. Русские, напротив, были достойными противниками, и победы наши, совсем нерешительные, имели то почтенное преимущество, что успехи оспаривали у нас мужественно. Фридланд находится в восьми лье от Прейсиш-Эйлау и в пятнадцати лье от Кенигсберга. Таким образом, с 8 февраля — кровавого дела у Эйлау — до 14 июня — дня битвы Фридландской — мы смогли завоевать только малое пространство, и это за четыре с половиной месяца. Русские защищались как мужественные солдаты и люди, решившиеся пустить нас на свою землю только после гибели последнего воина, который падет на границе. И когда, после превосходной защиты, мы видим пожар Москвы, то можем сказать, что русский народ предвещает себе великую судьбу.

Фридландская битва состоялась 14 июня, день в день через семь лет после битвы при Маренго (14 июня 1800 года). Это дело тем больше радовало Наполеона, что при Эйлау большая часть славы досталась неприятелям… Да, следует говорить откровенно и не скрывать известных истин. При Эйлау император не мог сказать я победил, но под Фридландом победа решительно возвратилась к своему любимцу. Потому-то Наполеон, как рассказывали мне те из моих друзей, которые не оставляли его весь день, был весел и радостен и не мог скрыть этого, несмотря на желание сохранить свое императорское достоинство. Это даже поразило окружавших его, потому что на поле боя у него редко видели веселое выражение лица. Во время сражения император стоял на возвышении перед фермой, обозревая оттуда обе армии. Успех предначертаний его, как видно, сделал его столь радостным, что он вздумал дурачиться и говорить много смешного. Он был голоден и попросил хлеба и вина, Шамбертена.

— Но только я хочу хлеба здешнего! — закричал он, ибо стоял перед домом мельника.

Однако это не посмели устроить, потому что хлеб тамошний — ржаной, с отрубями и соломой, — дурен во всех отношениях. Но Наполеон настаивал со словами: «Ведь солдаты же едят его?»

Когда ему принесли кусок этого хлеба, от которого мы убежали бы, он начал грызть его своими крепкими зубами. Зато когда солдаты узнали, что любимый полководец их ел солдатский хлеб и нашел его хорошим, кто из них осмеливался бы жаловаться?

Под Фридландом Виктор, которого солдаты называли Солнцем, в первый раз отличился как командир корпуса. Бернадотт был ранен за неделю перед тем в сражении под Шпанденом, и Виктор заменил его. Но всего больше способствовал успеху битвы маршал Ней.

«Вы не можете представить себе, — писал Бертье архиканцлеру, — блистательного мужества маршала Нея. Его поведение почтут легендарным, потому что о таком читали только про рыцарей. Всего больше ему обязаны мы успехами этого достопамятного дня».

Французский народ приветствовал возвращение императора в Париж так же, как когда-то после Маренго. Радостные восклицания встречали его везде, где он появлялся; он видел, как его любили. Да, его обожали тогда во Франции, и он заслужил это. Разумеется, при этом не жалели ни речей, ни адресов. Он слышал их из всех уголков Франции, но в самых замечательных речах превозносили его в Париже.

Необходимо, однако, остановиться на таком важном событии в жизни всех нас и поговорить о нем подробнее.

Император возвратился в конце июля 1807 года. Это событие должно было иметь чрезвычайно важное следствие для моей домашней жизни. Я предвидела это давно и, к несчастью, не имела никаких средств отклонить бурю. Никто не станет сомневаться, что я любила Жюно; но я, конечно, не сделала бы ему никакого упрека за его отношения с великой герцогиней Бергской, потому что вовсе не почитала их преступными. Я, однако, видела, на какой путь он выходит и к чему это может привести. Император придерживался особого образа мыслей касательно своих сестер и, вследствие этого, требовал от них величайшей осторожности в поведении. Он был уверен, что ни одна из принцесс не подала повода ни к какому легкомысленному слову на свой счет. До сих пор Фуше и другому человеку, которого я не назову, потому что он еще жив, было все равно, заставляют сестры императора говорить о себе или нет и точно ли граф Ф., С. и прочие компрометируют этих дам или сами скомпрометированы ими. Принцессы были очень милы с Савари, Фуше и многими другими, и один император не знал того, что знали все. Он думал, что принцесса Полина — хорошенькая ветреница, не послушная Корвисару, когда ей хочется надеть красивое платье и ехать на бал, и виновная только в том, что не остается дома, когда он приказывает ей…