Чтение онлайн

Говорят, что все упрощено, все доступнее теперь для всех состояний. Это справедливо только в том смысле, что у вашего зеленщика такие же кисейные занавеси на окнах, как в вашем доме, и у жены его такая же шелковая накидка, как у вашей супруги, потому что шелковая ткань стала дешева, она по карману всем, но и не греет никого. То же и все ткани. Не ошибайтесь! Не говорите: «Тем лучше! Это равенство!» Совсем нет. Равенства нет ни тут, ни в Англии, ни в Америке, нигде, потому что оно невозможно. Кончится тем, что у вас будут дрянная тафта, дрянной атлас, дрянной бархат, и только.

«Но только посмотрите, как все comfortable [19] !» — говорят люди, одобряющие каждый стульчик, сделанный их столяром, — так же как последнюю из тринадцати или пятнадцати конституций, данных нам на протяжении тридцати лет. И они думают, что сказали всё этим великолепным словом, которого иногда сами не понимают. Я также долго не понимала его и наконец заставила изъяснить себе его буквально. Оно значит: условно хорошее, порядочное. Но из множества предметов, к которым применяют это слово, очень немногие оправдывают его. Достойны его только взятые из времен Людовика XV, потому что тогда-то и было истинное царство изящной роскоши. Французы, сделавшись братьями, оказались с запачканными руками — не знаю, право, отчего. Они перестали любить хорошее. Мягкие, удобные кресла, плотные ковры, широкая, длинная драпировка, пуховые подушки, даже все затеи поваренного искусства, которое знали мы одни в Европе, — все это вело нас только в тюрьму, и если кто жил в красивом доме, в углублении двора, для того чтобы избавиться от несносного стука и уличного запаха, — тот лишался головы. Такое отношение к хорошему образу жизни несколько отучило от него. От него удалились и на некоторое время забыли об удобствах. Но теперь узнали цену вкусу дурному, и каждый день видим мы, как уносят в кладовые греческие кресла, которые ломают вам руки, и канапе, которые пахнут конюшней, потому что набиты сеном.

Я ворчу, потому что становлюсь стара. Я не скажу ничего более и, быть может, буду поступать, как те, кто одобряет все последнее. Я буду хвалить все, даже новое наше правительство. Для этого надобно, однако, иметь великую способность находить хорошим всё, а я еще не дошла до этого.

Перечитав эти написанные мной страницы, я была готова разорвать их. Почему? Потому что не знаю теперь, что должно следовать за ними. Да и откуда взялись они? В самом деле, разве не могут сказать мне: «Вы не жили при Людовике XV; отчего же находите таким удивительным царствование его?» Правда: я даже не довольно видела царствование Людовика XVI, так что не могу говорить и о нем. Но замечу здесь, что мое семейство, и особенно моя мать, свято хранили все предания. Верные служители спасли от кораблекрушения множество прелестных вещей, среди которых я была воспитана. Когда мать моя поселилась в новом своем жилище, она с особенным удовольствием рассматривала все и меблировала свою спальню и гостиную так, как желала. Напрасно обойщик ее хотел использовать кашемир и кисею; она отвечала, что не хочет походить на жену республиканского поставщика, который обивает свои кресла дурным сукном, потому что не может никуда сдать его.

Мать моя оставалась в глубоком трауре. Приличия требовали совершенного уединения, а это с каждым днем все более ослабляло ее здоровье, хрупкое от природы. Дюшануа сказал ей однажды, что приличия могут удалить ее от света, но ей необходимы развлечения. Вследствие этого он предписал ей нанять в каком-нибудь театре ложу и ездить туда, соблюдая строгое инкогнито, слушать хорошую музыку в углу своей ложи, посреди друзей и заботы, чтобы растворить душу сладостным успокоением, которое хоть на несколько часов заставит забыть горести. Мать моя взяла ложу в Фейдо и каждый вечер ездила туда на час или на два. К ней всякий раз являлся Бонапарт. Он не любил французской музыки, и, правду сказать, голоса госпожи Сио и Гаво-Буша не могли приучить его к ней.

В это время у Бонапарта состоялось объяснение с моей матерью, но такое странное, что я сама теперь не могу вспомнить о нем без улыбки.

Он сказал моей матери, что желал бы соединить браком оба семейства: то есть отдать Полину за Пермона.

— У него, — прибавил он, — есть некоторое состояние (тогда еще не знали, что мы не нашли ничего после смерти отца). У сестры моей нет ничего, но я теперь могу сделать многое для своих и предоставить хорошее место ее мужу. Этот союз сделал бы меня счастливым. Вы знаете, как прелестна моя сестра. Мать моя ваш друг. Скажите да, и дело это будет сделано.

Мать моя не сказала ни да ни нет и отвечала, что сын ее совершенный властелин своего жребия, что она не будет внушать ему никаких своих мыслей и что все зависит от него самого.

Бонапарт объявил, что хотя Пермону только двадцать пять лет, но это молодой человек достойный внимания, и по зрелости ума, по своей ловкости он может занимать какое угодно место. Все эти слова генерала Бонапарта были естественны и приличны. Он желал соединить молодую девушку шестнадцати лет с молодым человеком двадцати пяти лет. Полагали, что у этого молодого человека десять тысяч ливров дохода; он был приятной наружности, рисовал, как учитель его Верне, играл на арфе лучше своего учителя Крумпхольца, говорил по-английски, по-итальянски, по-гречески так же, как по-французски; писал очень милые стихи, работал с легкостью и умел вести дела. Таков был человек, которого Бонапарт предназначал для своей сестры, правда прелестной, доброй, — но более ничего нельзя сказать в похвалу ей. К тому, что говорила я о моем брате, можно прибавить еще, что был он редкий сын и человек замечательный — как член общества, как друг, как брат и как родственник. Может быть, станут обвинять меня, что позволяю своему перу слишком слушаться моего сердца. Но я далека от всякого очарования и предубеждения. Я говорю о брате Пермоне, следуя самой строгой, взыскательной истине. Таков был брат, когда Бонапарт говорил матери моей о намерении соединить с ним девицу Полину Бонапарт, которую все родственники и друзья называли прекрасной Полеттой. Он прибавил к этой идее намерение удвоить союз и выдать меня за одного из своих братьев, Луи или Жерома.

— Жером гораздо моложе Лоретты! — сказала мать моя смеясь. — Право, милый Наполеон, вы сделались сегодня каким-то первосвященником: жените всех, и даже детей.

Бонапарт также засмеялся, но смущенно, а после заметил, что, видно, когда встал утром, на него повеяло каким-нибудь воздухом женитьбы. А в доказательство, прибавил он, целуя руку моей матери, он решился просить ее начать соединение двух семейств браком ее с ним, лишь только позволят это приличия.

Мать моя так часто рассказывала мне об этой странной сцене, что я знаю ее, как будто сама была в ней главным действующим лицом. Она глядела на Бонапарта несколько секунд с изумлением, похожим на онемение, а потом захохотала так громко, что мы услышали это в соседней комнате, где сидели втроем или вчетвером.

Бонапарт сначала очень обиделся, что так принимают предложение, которое казалось ему вполне естественным. Заметив это, мать моя поспешила объясниться и сказать ему, что тут не он, а сама она играет истинно смешную роль, по крайней мере в своих глазах.

— Поговорим не шутя, милый Наполеон, — сказала ему она, когда перестала смеяться. — Вы думаете, что знаете, сколько мне лет? Напротив, вы не знаете этого. Я не назову вам их, потому что это маленькая моя слабость. Скажу только, что я гожусь в матери не только вам, но и брату вашему Жозефу! Оставим эту шутку; она печалит меня, когда вы затеваете ее.

Бонапарт повторил, что для него это не шутка и что ему нет дела до ее возраста, а на вид ей нет еще и тридцати, так что пусть она зрело обдумает все сказанное им. К этому прибавил он следующие замечательные слова:

— Мне надобно жениться. Мне предлагают женщину прелестную, добрую, приятную, которая не чужда Сен-Жерменскому предместью. Парижские друзья мои желают этого союза; старые друзья отговаривают меня от него. Я хочу жениться, и предложение, которое делаю вам, подходит мне во многих отношениях. Подумайте.

Мать моя прекратила разговор, сказав с улыбкой, что ее собственные размышления в этом случае давно кончены; а что касается ее сына, она будет говорить с ним и сообщит его ответ в следующий вторник (тогда была суббота). Она подала Наполеону руку и повторила, все смеясь, что хоть и не отказалась еще от побед, однако не думала завоевать сердца двадцатишестилетнего человека; что, наконец, это маленькое объяснение, конечно, не смутит их дружбы.

— Но, по крайней мере, вы подумаете! — сказал Бонапарт.

— Хорошо, я подумаю, — отвечала мать моя, продолжая смеяться.

Когда Жюно узнал об этом разговоре, то заметил, что ему он не кажется таким странным, как нам. Во время 13 вандемьера Бонапарт присоединился к какому-то военному комитету: не знаю, что такое было это, но знаю, что что-то неважное. Все предприятия, все планы его имели одну цель, одно направление — Восток. Имя Комнен могло представлять большую важность для его воображения, стремительного и предприимчивого. Имя Каломерос, соединенное с Комненом, могло стать очень полезным.