Чтение онлайн

— Тайна всех придуманных им свадеб, — сказал Жюно, — заключалась в этой мысли.

Я верю.

Желая дать верное понятие о том, что последует далее, я должна пояснить, что кузен моей матери, Димо Стефанополи, приехал незадолго до описываемого мною времени с Корсики с просьбой помочь ему поступить на службу и получить чин. Я не обвиняю его, но он заставляет меня невольно вспомнить о прискорбном времени, когда случилась неприятная сцена, навсегда поссорившая мать мою с Бонапартом.

Я уже сказала, что Бонапарт беседовал с моей матерью в субботу. В среду перед тем — день, когда у матери собиралось несколько человек обедать, — она говорила ему об этом Стефанополи и просила поместить его в гвардию Конвента. Стефанополи был довольно красив собой и высокого роста; голова его, правда, была несколько мала для такого роста, но черты лица прекрасны. Словом, во всяком полку и в гвардии почли бы его счастливым приобретением. Бонапарт согласился, когда мать моя упомянула об этом, представляя своего кузена, и обещал скорый и благоприятный ответ.

В пятницу она спросила у него, думал ли он о своей рекомендации.

— Безусловно, — отвечал Бонапарт. — Военный министр уже обещал исполнить все, и остается сделать немногое. Завтра я закончу дело и сам привезу вам диплом.

Завтра пришлось на несчастную субботу. Мать моя опять спросила у него, что делается с ее дипломом.

— Потому что, — заметила она, — я почитаю его как бы своим.

Бонапарт отвечал под влиянием того, что происходило между ними, и хоть в словах его не было досады, однако он казался не так хорошо расположенным, как вчера.

— Наполеон! — сказала мать моя улыбаясь. — Теперь в вас два человека. Будьте, прошу вас, всегда тем, которого я люблю и уважаю, и не давайте другому овладеть вами.

Бонапарт сидел в это время за столом подле моей матери. Он нахмурился и с живостью оттолкнул свою тарелку.

— Зачем вы сердитесь? — спросила мать моя тихо.

— Вы не угадываете истинной причины моего гнева! — отвечал Наполеон. — Я сержусь на себя. Сегодня суббота, а еще ничего не сделано. Но завтра… будьте уверены во мне.

Об утреннем разговоре своем он в тот же вечер рассказал моему брату, и тот не задумываясь отвечал нет: посторонние этим Запискам причины мешали ему принять предложение. Недавно еще, пересказывая эту историю одному очень неглупому человеку, я услышала с удивлением: «Как? Ваш брат отказался от руки принцессы Полины?» — «Да, отказался. Вообразите только годы, взаимное положение, баснословные перемены, и что кажется вам необычайным, тотчас покажется естественным».

В понедельник Бонапарт приехал утром, верхом, окруженный многочисленным штабом. Он казался довольно веселым и наговорил моей матери множество приятных и даже милых слов. Когда же он целовал ее руку и удивлялся белизне маленьких пальчиков, она с гневом вырвала ее и спросила, готов ли наконец диплом.

Бонапарт отвечал, что еще не готов, но что ему обещали его завтра.

Несчастное слово! Мать моя рассердилась бы за него менее, если бы оно не было произнесено уже раз десять по этому делу.

— Да что же это значит? — возразила она, нахмурив брови и глядя на Бонапарта сверкающими глазами; щеки ее вспыхнули и ноздри расширились. — Что это значит? Или вы не хотите? Но тогда лучше было отказать мне сразу. Я нашла бы людей, которые постараются мне услужить.

— Ничего этого нет, госпожа Пермон, — отвечал Бонапарт. — Важные занятия поглощали все мое время.

— Все ваше время? Полноте, генерал. Увольте меня от таких нелепостей. Какие важные занятия мешают вам сдержать свое слово? Не привыкли ли вы к этому по вашему новому военному уставу?

Бонапарт побагровел, а это случалось с ним редко:

— Не слишком ли много сказано, госпожа Пермон?

— Нет, еще не слишком. Вас надобно каким-нибудь толчком разбудить от сновидения, в которое погружены вы почестями Республики.

Разговор, бывший общим, прекратился; глубокое молчание воцарилось вокруг споривших, все пришли в замешательство. Шове, из дружбы с обоими, мог лучше всякого другого помирить их, он и старался сделать это, сказав несколько слов моей матери; но она была так рассержена, что ни слова не доходило до нее. Она чувствовала себя оскорбленной, говорила она. Генерал Бонапарт давал ей слово двадцать раз, уверял, что диплом готов и только задерживается какими-то формальностями. Она объясняла ему, как важно для нее, по ее семейным обстоятельствам, чтобы Димо Стефанополи получил место. Генерал Бонапарт знал все это, но день за днем, обещание за обещанием, время проходило, и ничего не исполнялось.

— Мог ли более сделать враг мой? — продолжала она, горячась по мере того, как говорила. — Словом сказать, я напрасно вверилась ему.

— Вы слишком возбуждены теперь, госпожа Пермон, и потому не можете быть справедливы ко мне, — сказал Бонапарт, взяв свою шляпу и готовясь уйти. — Завтра надеюсь увидеть вас более спокойной и, следовательно, более справедливой.

Он подошел к моей матери, взял ее руку и хотел поцеловать; но она была так разгневана, что с силой вырвала ее у него. При этом движении она больно ударила его по глазу.

— Вы не можете поправить того, что сделано, — сказала она гордо, — пусть так и остается. Для меня слова — ничто, а поступки — все…

Бонапарт, стараясь взять ее руку, сказал довольно тихо:

— Молодежь смеется над нами, мы похожи на детей.

Мать моя увернулась и сложила руки крест накрест перед собой, с презрительной улыбкой. Бонапарт глядел на нее с секунду, как будто ожидая перемены, которой явно желал. Но, видя, что она остается неподвижной, сделал нетерпеливое движение, мало походившее на поклон, и поспешно вышел.

— Ради Бога! — воскликнул Шове. — Не расстраивайтесь так! Позвольте мне, госпожа Пермон, позвать его, заклинаю вас! Он огорчен. Вы напрасно говорили с ним так при его адъютантах. Посмотрите, как тихо он удаляется: он ждет, я уверен, чтобы я позвал его.

Маменька действительно была добра и имела редкое в женщине преимущество: сознаваться в своих ошибках. Но то ли слишком сильно затронули ее самолюбие, или в самом деле она не почитала себя тут виноватой, только она никак не хотела, чтобы Шове вернул Бонапарта.

— Какое упрямство с его стороны! — сказала она. — Он виноват, что же мешает ему сделать уступку? Для чего хотите вы, чтобы я сделала первый шаг?

Явился слуга просить господина Шове к генералу.

— Ступайте, мой милый Шове, — сказала мать моя, протягивая к нему руку. — Ступайте и не вините меня, потому что я не виновата.

Брата моего не было дома во время этой несчастной сцены, и я уверена, что при нем она не случилась бы или кончилась бы иначе. Когда я рассказала ему о ней, он пришел в отчаяние. Маменька сама чрезвычайно жалела о случившемся. Она любила Бонапарта, как любят дитя, которое воспитывали сами. Впоследствии ссора с Бонапартом вызывала в моей матери какое-то раздражительное чувство — не ненависть, которой не испытывала она ни к кому, но сильное охлаждение, особенно после 18 фрюктидора, когда пострадало множество ее друзей и общий голос приписывал эти потери Наполеону.

Не знаю, в тот ли самый день или на следующий мы виделись с Фешем. Он имел характер добрый, тихий и очень миролюбивый, его чрезвычайно огорчила ссора моей матери с его племянником, и он старался примирить их; но две причины мешали этому, и победить их было тем труднее, что одну знали только Бонапарт и мать моя, а другую — он один. Последняя, кажется, всего важнее. Шове угадал, что его жестоко оскорбило ее обхождение — будто со школьником, только что вышедшим из Бриеннского училища, и еще при офицерах, мало знавших его. Если бы тут находились только Шове, Жюно и кто-нибудь другой, он первый смеялся бы над тем, что так глубоко уязвило его. Другой причиной стало неприязненное, раздражительное состояние, в каком находился Бонапарт с самой субботы. Как бы то ни было, но разрыв сделался решительным. Много дней мы не видали генерала; потом он заехал, когда знал, что мы в театре; наконец совсем перестал ездить к нам. Через некоторое время мы узнали от его дяди и от Шове, что он женится на госпоже Богарне, и вскоре потом, что назначен главнокомандующим Итальянской армией.