Чтение онлайн

Императрица принимала всех, кто хотел исполнить свой долг перед нею. Гостиная, бильярдный зал и галерея были наполнены посетителями. Сама императрица никогда не появлялась столь прелестною. Она сидела по правую сторону от камина, под картиной Жироде, одетая очень просто, в огромной зеленой шляпке-капоте, которая могла помочь, если надо, скрыть слезы, тихо катившиеся по щекам ее, когда появлялся кто-нибудь, чей вид напоминал ей прекрасные минуты в Мальмезоне и время консульства, когда ее счастливые дни еще не сменились годами страданий. Но что трогало до слез всякого, кто приближался к ней, так это глубокое выражение терзающей ее горести. Она подымала глаза на каждого входившего; она еще улыбалась ему, но, если это была особа из прежнего ее общества, слезы тотчас покрывали ее щеки, без усилий, без всяких конвульсий, которые часто обезображивают лицо плачущей женщины. Отчаяние Жозефины было очень тягостно для императора, но, право, я не знаю, как мог он устоять против этого немого выражения души в ее смертельном страдании.

Когда в комнате стало меньше людей, я решилась подойти к императрице. Она взяла мою руку, пожала ее, и промолвила только:

— Благодарю!

Я поцеловала ее руку. Слово, сказанное ею, проникло мне в сердце. Я исполняла только свою обязанность, приехав в Мальмезон, и не очень заботилась, раздвинутся ли губы императора для улыбки в мой адрес, когда он узнает, что я посещала знаменитую несчастливицу. В этом отношении мой ум гораздо выше слабости женщины. Через несколько дней я опять была в Мальмезоне с моею дочерью Жозефиною, потому что крестная мать ее велела мне привезти ее. В этот раз я была у нее одна, и она не боялась открыть мне страдающее свое сердце. Она говорила мне о своих горестях с такою силой!

Хорошо еще, что дети ее обходились с нею в эти несчастные дни превосходно. Как печалилась она о потерянном ею! Но надобно признать, всего тяжелее для нее было оставить императора.

Все знают, как звучно и громко говорил кардинал Мори. Однажды в споре с ним я наконец рассердилась, потому что он называл нашим счастьем, если император соединится вновь с какою-нибудь принцессой древних королевских домов. Я доказывала, что императору незачем искать в отдалении того, что найдет он дома: счастье и признательность. Развивая свою мысль, я говорила с таким убеждением, что наконец это поколебало кардинала.

— Все это хорошо, — сказал он, — но как найти во Франции то, о чем вы говорите? Где?

— Подле вас самих.

Он широко раскрыл глаза.

— Пусть император женится на девице Массена: у него будет жена хорошенькая, молодая, свежая, превосходно воспитанная; он наградит этим заслуги старого ветерана и свяжет с собой армию неразрушимыми узами.

Я говорила так до развода, когда девица Массена была еще свободна. Мое размышление было очень верно, и как хорошо сделал бы император, если б послушался его! Я знаю, что кардинал однажды сказал о нем императору. Тот выслушал очень внимательно слова его и заметил только:

— Неужели госпожа Жюно решается затрагивать такие вопросы? Пусть остережется, чтобы они не обожгли ей пальцев.

Но кардинал был не такой человек, чтобы, заговорив о каком-нибудь предмете, тотчас оставить его. Он продолжал. Император принял наконец серьезный тон и сказал ему:

— Это дело невозможное.

А я утверждаю, что он не мог бы сделать ничего лучше. Он мог еще решиться на другое: взять жену в одном из семейств Сен-Жерменского предместья. В то время любое из них запело бы Te Deum, радуясь такой чести. Он избрал бы прелестную молодую девушку, сделал бы ее императрицей, и тогда его система смешения могла бы исполниться. Мысль моя не поверхностна: от нее зависела жизнь императора, зависел жребий его короны. Но он поступил по-своему. И что же мы увидели?

Все государи и принцы, находившиеся в Париже зимой 1810 года, побывали у императрицы в Мальмезоне с поклоном. Эти посещения были тягостны для нее и в то же время умилительны, показывая неизменную волю императора касательно того, чтобы она всегда была чтима как супруга, избранная им. По крайней мере так рассуждала я однажды утром, находясь в Мальмезоне. Почти все время предметом нашего разговора была королева Неаполитанская. Ее поступки со времени приезда в Париж показывали величайшее желание нравиться. Она делала великолепные подарки всем дамам двора. Дочери мои, несмотря на то, что были еще совсем дети, приехав к ней со мной, получили два коралловых убора, из которых один, с резьбой, был действительно прелестен. В этот же приезд королева подарила императору прекрасные шахматы, сделанные из лавы Везувия и кораллов.

Приближался карнавал. Император говорил, что хочет видеть его блестящим и веселым. Тотчас все знатные чиновники в Париже засуетились. Балы следовали один за другим, так что не оставляли ни минуты покоя. Но какую разницу составляли эта зима и предшествовавшая ей! Как будто все были в трауре! Каждый искал развлечения для сердца и головы, но ничего существенного не получал, и, странное дело, от этой зимы не осталось ни одного приятного воспоминания. Это было обаяние, но скорее тягостное, нежели приятное, оно походило на забытье горячки.

Граф Марескальки, министр иностранных дел королевства Итальянского, давно просил императора осчастливить его позволением дать ему бал. Император обещал, но не назначил для этого дня. Тем не менее Марескальки пристроил к дому своему на Елисейских Полях огромнейшее деревянное здание. Проезжая мимо и замечая эту громаду струганных досок, император всякий раз смеялся и спрашивал у Марескальки, скоро ли окончит он свой зверинец. Марескальки воспринял слова императора как приказания, и бал решительно назначили во вторник Масленицы. Заблаговременно были разосланы приглашения, чтобы успели сделать костюмы для маскарада, и непременно самые великолепные.

Королева Неаполитанская не упустила случая показаться в самом блестящем виде. Она царствовала тогда — и хотела царствовать и в кадрили, самой изящной. У меня было два огромных альбома со всеми испанскими костюмами, издание очень редкое, которое привезла я из Мадрида и которое, кстати сказать, королева так и не возвратила мне. Но ей ничто не нравилось, потому что все это, говорила она, нисколько не необыкновенно. Наконец вспомнили о кадрили не танцевальной, а игральной, на полотне с квадратами, и очень справедливо, потому что этой кадрилью была игра в шахматы. Едва произнес эти слова Депрео, главный учредитель придворных балетов, как тотчас сформировали кадриль, раздали роли, и мы каждое утро приезжали повторять па нашей партии в большой галерее Елисейского дворца, где королева Неаполитанская временно заняла комнаты. Для шестнадцати пешек выбрали шестнадцать дам одинакового роста; двумя королевами были госпожа Барраль и герцогиня Бассано. Шестнадцать пешек были двух цветов: восемь голубых и восемь красных. Мы были одеты египетскими фигурами, в узких юбках из белого шелка, в небольших передниках с полосками голубыми и серебряными и красными и золотыми; этот передник был крепко стянут, между тем как руки наши, в узких шелковых же рукавах, были сложены на груди, потому что мы изображали мумий. Прическа наша походила на головной убор сфинксов. Такая прическа была хороша для женщин с правильными чертами, но я не понимаю, для чего избрала ее королева? На ней это казалось ужасно. Герцогиня Ровиго была прелестна, особенно с повязкой, немного надвинутой на лоб. О себе не стану говорить: мне было безразлично, шла или нет мне прическа; при костюме столь безобразном все остальное не значило уже ничего.

Обе королевы были в костюмах театральных цариц, чрезвычайно пышных и прекрасных, особенно герцогиня Бассано была удивительно хороша. Кони имели одинаковую с ними прическу сфинксов, но у них еще был лошадиный хвост из ивы, они напоминали кентавров. Слоны были всех лучше: в шутовском колпаках с серебряными погремушками и с небольшой палкой Арлекина с такими же погремушками. Ладьи точно были похожи на башни. Два волшебника, вооруженные длинными палочками, должны были разыгрывать партию, в которой мы представляли пешки. Женская армия была составлена почти как всегда в подобных случаях: королева Неаполитанская, княгиня Невшательская, госпожа Реньо, госпожа Дюшатель, я, госпожа Ровиго, госпожа Кольбер, принцесса Понтекорво и многие другие, имена которых я забыла.

Эта шахматная партия, или, точнее, балет, не была продолжительна: пешка голубого короля делала шаг вперед; пешка красного короля отвечала таким же маневром; королева Неаполитанская была пешкой голубого короля. Второй ход протанцевала я, выдвинувшись от королевы, подле которой стояла: надо было защищать ее; красные пешки делали то же. Пешки брали, повертывая соперницу за руки, и отводили ее в плен, на край шахматной доски. Наконец голубой волшебник дотронулся до голубого коня, а волшебник красный — до слона. Конь выдвинулся, делая па из баскских танцев, а слон — бросками; напоследок сыграли шах, и партия кончилась. Поверят ли, что для этого глупого балета мы две недели репетировали? У меня едва хватило терпения.