Чтение онлайн

Вот небольшой анекдот, он показывает, до какой степени простиралась завоевательная воля императора в Испании и особенно то, как хотел он, чтобы это знали во Франции.

Он велел сказать генералу Сюше, что желает покорить все крепости Арагонии и Каталонии и передать их в повиновение королю Жозе. «Маршальский жезл ожидает его в Таррагоне», — сказал император.

Надобно здесь отдать справедливость памяти Сюше: он действовал в Испании превосходно.

Прежде всех была взята Лерида. Затем пали Тортоса, Мекиненса, Сагунто и, наконец, Таррагона. Узнав о взятии ее, император был так доволен, что велел написать статью о генерале Сюше и Таррагоне и поместить ее в газете «Империя». Статья была тотчас написана и удивила даже друзей Сюше. Брат генерала прочитал эту статью за завтраком поутру и, можно вообразить, как обрадовался, потому что всякий, кто, как и я, знал обоих братьев, помнит, что они любили друг друга и жили в редком согласии.

Перечитав ее, он видел похвалу, бесспорно заслуженную; но в ней присутствовали сравнения в таких выражениях, древних и новых, что это могло дать повод к насмешке. Он сел в кабриолет и отправился к Фуше, желая узнать автора статьи: там-то услышал он, от кого шла похвала, излишество которой смутило его, и был совершенно счастлив. Он обедал у министра финансов; там встретили его дружеский прием и поздравления, потому что герцог Гаэтский был чувствителен к славе отечества. Многие друзья окружили Габриэля Сюше, пожимали ему руку, приветствовали его.

Но между собеседниками был человек, который хоть и не страшился ничьей славы, однако не мог привыкнуть слушать похвалы чужим военным подвигам. Он был хмур и казался очень встревоженным. После обеда, когда переходили в гостиную, маршал Ней (а это был он) подошел к господину Сюше и сказал ему с неприкрытой резкостью:

— Поздравляю вас, милостивый государь! Подвиг превосходный, но статья еще лучше. Право, счастье иметь брата, который так воспевает вас.

— Господин маршал, клянусь вам, что я совершенно невинен в том, за что вы обвиняете меня. Говорю так, зная, что брат жестоко рассердился бы, если б знал, что это я расхвалил его…

Маршал Ней пожал плечами и горько улыбнулся.

— Так это не вы? Но кто же чужой сделает это, без какой-либо личной пользы?.. Полноте!..

Габриэль Сюше приблизился к маршалу и сказал ему вполголоса:

— Господин маршал! Я не меньше вас изумился, читая похвалы подвигам моего брата. Я хотел узнать, кто писал это. И знаете ли кто?

Маршал поглядел на него с вопрошающим видом.

— Это император!

Маршал сделал такое сильное движение, что едва не уронил свою чашку кофе.

— Император? — вскричал он. — Это невозможно!

— Имею честь уверить вас в том, господин маршал.

Маршал Ней кинул гневный взгляд на Сюше, будто это он виноват в благосклонности императора, и пошел прочь. Мне кажется, этот гнев, почти завистливый, в таком замечательном человеке, как маршал Ней, может отчасти объяснить нам тайну, которая скрывается в несчастьях императора и отечества.

Я получила в это время из Парижа письмо, которое сначала страшно изумило меня, но когда я поразмыслила и припомнила все, что тысячу раз было сказано мне о Бернадотте, удивление мое прошло. Король шведский Карл XIII сделал его своим наследником. Но я буду говорить об этом после, с некоторыми подробностями; теперь надобно следить за другими событиями.

Жюно получил из Парижа письмо от князя Невшательского, где тот говорил, что император, отдавая генералу Сюше приказ осады всех городов Каталонии и Арагонии, желает, чтобы и западные города, еще сопротивляющиеся, были покорены в то же время, и поэтому Жюно должен взять Асторгу как можно скорее. Жюно обрадовался такому письму, и вскоре Асторга была взята. Потом Жюно возвратился в Вальядолид. Известия с запада делались тревожны. Генерал Келлерман разбил армию герцога дель Парке, но эта армия в рассеянном виде была едва ли не опаснее, нежели соединенная под командованием одного генерала. Из города опасались выходить. Помню, однажды, прогуливаясь по берегу реки, в саду подле городских ворот, где я любила гулять, потому что там есть вода и тень, я едва не попалась гверильясам, которые подходили к городу одетые крестьянами.

Маршал Ней все еще оставался в Саламанке, а генерал Ренье — около Тежу. Не знали, кто примет начальство над португальской армией, а между тем эта армия вскоре должна была выступать. Пока мы ожидали, в Париже праздновали бракосочетание императора, и описания, которые получала я, были настоящими волшебными сказками, хотя в них писали только правду. Тогда не было меня в Париже, и я не стану подробно говорить о том, чего не видала. Расскажу только один анекдот, относящийся к бракосочетанию.

Известно, что князь Невшательский приезжал в Вену за новой императрицей и должен был провожать ее в Париж. Когда она обвенчалась по доверенности со своим дядей принцем Карлом и вся церемония была закончена (а в Вене это делается не так-то скоро), надобно было подумать и об отъезде. Начались приготовления, и между тем молодая Мария Луиза, которую нельзя осуждать за это, плакала каждый день при одной мысли расстаться со своим семейством. Все знают, что в Австрии связи родства почитаются священными. Достоверно, что даже при Марии-Терезии, во времена хитрой и совсем не нежной политики старого канцлера Кауница, семейственные связи были драгоценны и уважаемы. Воспитанная в таких правилах, Мария Луиза плакала не только при мысли оставить отца и сестер и, может, даже свою мачеху, но также и думая о жизни с человеком, который должен был почти ужасать ее. Я не могла бы порицать ее за это и сама плакала бы теперь с нею.

Наконец день отъезда наступил. Императрица простилась со своим отцом, с мачехой, сестрами и братьями и пришла в свои комнаты ожидать Бертье, который, по этикету, должен был явиться за ней и посадить ее в карету. Войдя в кабинет, куда она удалилась, он увидел ее в слезах. Она сказала ему, прерывая рыдания, что ей очень досадно казаться столь слабой.

— Но судите сами, можно ли извинить меня, — прибавила она. — Видите, меня окружают здесь тысяча предметов, драгоценных мне. Вот рисунки моих сестер, вот ковер, вышитый моею матерью, а эти картины писал мой дядя Карл.

Продолжая описывать свой кабинет, она указала даже на попугая в особенной клетке. Но самый важный предмет, о котором она сожалела всего больше и который сам производил много шума своими жалобами, была ее собачка. При венском дворе знали, как сердили императора все несчастные собаки Жозефины, начиная с Fortune, которая имела честь пережить несколько итальянских походов и едва не была загрызена одной невежливой большой собакой. Потому-то Франц I, человек осторожный, позаботился, чтобы его дочь не брала с собой из Вены ни собаки, ни другого животного из окружавших ее. Но расставание было от этого не менее жестоко, и молодая императрица страдала и причитала заодно со своею любимицей.

В самых этих сожалениях было, однако, доказательство сердечной доброты, которую Бертье понял, потому что сам был очень добр. Видя такое горе, когда он желал бы видеть только радость и восхищение, он тотчас придумал счастливый план.

— Я пришел, напротив, сообщить вашему величеству, — сказал он Марии Луизе, — что отъезд будет не раньше как через два часа, и я прошу позволить мне удалиться до самой последней минуты.

Он тотчас вышел и отправился к императору, которому сообщил свой план. Франц I, столь же превосходный человек, сколь и нежный отец, понял как нельзя лучше просьбу Бертье и позволил ему отдать распоряжения. Через два часа, как было сказано, все было готово. Бертье пришел за императрицей; они отправились. Мария Луиза въехала во Францию, увидела там празднества и всяческие чудеса и даже несколько забыла о своей собачке и своем попугае.

Потом приехали в Компьен. Все знают, как остановилась карета, как вошел в нее человек, не говоря ни слова, и занял место подле той, которая была еще только невеста его, и поклялся ей в вечной верности. Приехали в Сен-Клу, потом в Париж… Для молодой жены настал медовый месяц. Все окружавшее ее счастье было так блистательно, что она невольно опускала ресницы! Там-то, в Париже, и мелькнула одна из последних улыбок фортуны любимцу ее, окруженному блистательным счастьем, когда, взяв за руку свою молодую жену, которую почитал он залогом мира и вечного союза, император представил ее бесчисленной толпе народа, собравшейся под императорским балконом Тюильри. Как в этот сладостный день сотрясались самые основания Лувра от криков: Да здравствует император! Сто тысяч голосов восклицали: Да здравствует император! Да здравствует императрица! И он, трепеща от счастья, в упоении от радости, неизвестной ему прежде, сжимал в своих руках ее руку, которая умела тогда отвечать ему и отвечала с любовью.