Чтение онлайн

Самые хладнокровные сердца были растерзаны плачевным зрелищем, когда на другой день возвратились в дом, где цветы еще были свежи и еще благоухали. А жертва! А бедная мать! Она погибла, возвратившись в эту раскаленную печь, которая за пять минут превратилась в зал празднества Люцифера! Она искала там свое дитя, уже спасенное. Люстра упала ей на голову и разбила череп! Несчастная женщина провалилась в образовавшуюся в прогоревшем полу дыру, и поэтому сохранились в целости часть руки и грудь, а все остальное было неузнаваемо, превратилось в уголь! Ее узнали только по небольшой золотой цепочке, на которой было привешено много сердечек из драгоценных камней. Одна из прелестнейших женщин своего времени, милая, пленительная и прекрасная! Большой жертвы потребовал Бог в этот день от семейства Шварценберг.

Находясь в Португалии, я видела многие доказательства ослепления, в каком находился император в отношении Испании: он упорно не хотел слушать никаких мнений от своих верных слуг, знавших положение армии и ситуацию в стране. Гверильясы вели с нами войну гораздо более страшную, нежели войска регулярной армии; в доказательство скажу только, что наши армии всегда торжествовали против регулярных войск, но таяли, исчезали без битв и славы от кинжала крестьянина, от отравленных ручьев и пик гверильяса. Скажу вновь то, что уже повторяла: император никогда не понимал войны в Испании; лорд Веллингтон гораздо вернее оценивал события на полуострове.

Когда император приехал в Испанию сам и лично стал руководить войсками и гвардией, когда эти непобедимые фаланги шли дружно, уничтожая все, что встречалось на их пути, и император увидел, что пушки истребляют английскую армию, остатки которой маршал Сульт оттеснил в море, он получил еще более ложное представление о войне, какую можно вести в Испании. Он возвратился во Францию, думая, что даже люди с обыкновенными способностями сумеют закончить эту войну. Увы! В то самое время, когда «Монитор» рассказывал во Франции, что в Испании нет никаких войск, не осталось никакой силы, мы с трудом пробирались по стране, опустошенной самими жителями, и терпели недостаток в самых необходимых жизненных потребностях.

Я уже говорила о своем собственном ужасном положении из-за беременности. Оно делалось с каждым днем все более прискорбно для Жюно, который со страхом видел приближение минуты нашей разлуки. Сначала мы воображали, что я легко смогу возвратиться в Вальядолид ко времени моего разрешения или даже в Мадрид, где я была бы под покровительством короля Жозефа, и он, верно, принял бы меня со своей добротой. Но теперь становилось ясно, что возвратиться было решительно невозможно — для этого понадобилась бы охрана человек в пятьсот. Жюно, почти без ума от ужасного беспокойства за жену и дитя, которое готовилась она родить, сел на лошадь и приехал к Массена. Они дружили тогда, и Жюно сказал ему, как несчастлив он от одной мысли оставить меня почти при наступлении родов, без всяких средств защиты, посреди тысячи опасностей в брошенной деревушке, которую окружает все, чего только можно страшиться.

— Пусть герцогиня едет с нами, — сказал он Жюно.

— Это невозможно! — отвечал мой муж. — Подумай, что она должна родить через шесть недель, а теперь почти умирает.

— Так надобно отвезти ее в Саламанку, это место ближайшее и самое гостеприимное для нее.

— Нет, нет! — сказал Жюно, и лоб его тотчас наморщился. — Я не хочу оставлять свою жену в Саламанке — этот город не защищен от внезапного нападения. Через три дня там появится дон Хулиан, если жена моя отправится туда сегодня.

— Черт возьми! — вскричал Массена. — Ты говоришь правду, мой бедный Жюно!.. Но как же быть?

И оба они, занятые в то время самыми важными делами, забыли о них ради того, чтобы подумать о жребии бедной женщины, которая готовилась сделаться матерью.

— Это ужасно! — наконец сказал Жюно. — Остается только одно убежище, где я могу оставить жену и не умереть от беспокойства, — это Сьюдад-Родриго…

Массена пристально посмотрел на Жюно.

— Сьюдад-Родриго?.. — пробормотал он.

— Да! Сьюдад-Родриго. По крайней мере, за укреплениями его она будет защищена от бандитов этого дона Хулиана.

— Но подумай, — сказал ему князь Эслингенский, — что там не осталось ни одного дома с целым потолком. Бомбы изрешетили все, если что и есть еще там не разрушенного. Кроме того, Сьюдад-Родриго совсем без жителей.

— Лучше жить в пустыне, нежели страшиться общества гверильясов, — сказал Жюно. — Герцогиня поедет в Сьюдад-Родриго, только я прошу тебя оказать ей ради меня одну благосклонность: позволь оставить полтораста швейцарцев Невшательского батальона, которые станут оберегать ее, а когда здоровье ее позволит и она решится приехать к нам, будут служить ей прикрытием.

Массена тотчас согласился и в самом деле оказал этим явную благосклонность, потому что армия его была немногочисленна, хоть громко и повторяли, что она состоит из трех корпусов. Жюно тотчас приехал назад в Сан-Феличе более спокойный, но в недоумении, как объявить мне, что я должна отправиться в Сьюдад-Родриго, который он сам описывал мне такими ужасными красками.

Болезнь удручала меня до такой степени, что я почти не обратила внимания на слова его; меня поразило только то, что армия его через два дня отправляется в поход и мы должны расстаться.

Тогда-то узнала я одну особу, которая долго была в Испании спутницей моего несчастья и не оставляла меня целый год: это баронесса Томьер. Муж ее участвовал в обоих походах в Португалию, жена сопровождала его в первом и не хотела оставить во втором. Генерал Томьер командовал бригадой; Жюно очень уважал его и во время первой экспедиции вверил ему важный пост. Генерал Томьер прежде был адъютантом маршала Ланна, а известно, что последний терпел только таких штабных офицеров, на которых мог положиться. Генерал Томьер находился в этот раз опять под началом Жюно, и с ним ехала жена его.

Кто бывал в Испании, тот знает, что, удалившись на два или три лье, там, особенно в поле, так же трудно опять съехаться, как у нас между Канном и Парижем. Я не знала госпожу Томьер, но когда Жюно сказал, что за три лье от меня находится женщина, молодая, добрая, тихая, любезная и к тому француженка, что это жена одного из его генералов, я со слезами умоляла его упросить ее жить со мной, пока мне придется проводить жестокие дни одиночества. Жюно тотчас занялся этим, и дело сладилось, потому что генерал Томьер тоже с трудом мог возить с собой жену; он видел все трудности, стоящие перед французской армией. Со всех сторон доходили слухи, что Веллингтон приказал истреблять жилье, увозить продовольствие и опустошать все при отступлении своем к Лиссабону. Такие меры, бесконечно увеличивая силу его, были пагубны для нас. Впрочем, успех оправдал его поступок: эти меры победили Массена…

В первых числах сентября французская армия начала дефилировать для вступления в Португалию. Наконец и восьмой корпус начал свое движение: минута разлуки моей с мужем наступила… и была ужасна! Он трепетал за свое дитя и за меня; я боялась за свое дитя и за него. Не без страха я думала и о себе, хотя болезнь поселила во мне большое отвращение к жизни. Но я была необходима невинному существу, которое носила, и смерть моя могла сделать сиротами трех детей, которые молились Богу за своего отца и за меня в пятистах лье от пустыни, где я плакала и молилась за них.