Чтение онлайн

— Император с архиканцлером, и мне не приказано никого впускать, — сказал он графу Дюбуа.

— Это приказание не может относиться ко мне, — отвечал граф, — меня сию минуту звали в кабинет императора…

— Милостивый государь, это невозможно!

— Как, милостивый государь? Стало быть, я лгу?

— Нет, но вам пригрезилось это. Кто еще мог звать вас, когда я тут дежурный?

— Меня позвал тот, кто служит себе лучше, нежели служат ему другие: сам император!

Он бормотал сквозь зубы слова не самые учтивые, когда дверь кабинета распахнулась и появился император с пылающим от гнева лицом.

— Известно ли вам, сударь, что моим приказаниям надобно повиноваться в ту же минуту, когда я отдаю их? Не сказал ли я вам, чтобы вы немедленно зашли ко мне?

— Право, государь, это не моя вина; если вам угодно видеть повиновение, надобно ставить у своих дверей людей, которые не мешали бы проходить.

— Что хотите вы сказать?

— Господин Ремюза не хотел, чтобы я вошел к вашему величеству.

— Хм! — сказал император. — Они все одинаковы! Сплошное дурачье.

В кабинете были только император и архиканцлер, который казался, как всегда, спокойным; зато император был в нервическом раздражении. На бюро его лежал большой лист бумаги, и Наполеон уже написал на нем несколько строк, но неразборчивее, чем когда-либо. Несколько минут ходил он по комнате, стараясь успокоиться. Наконец, вдруг остановившись перед Дюбуа, сказал ему:

— Дюбуа! Фуше — мерзавец! — Затем начал ходить опять и повторил еще два раза: — Он мерзавец! Величайший мерзавец! Но пусть не надеется сделать со мной то же, что сделал со своим Конвентом, со своей Директорией. Он низко изменял им и продавал их. У меня зрение получше, чем у Барраса, и меня не так легко провести. Он скоро убедится в этом. Но у него есть мои записки, мои инструкции, и я хочу, чтобы он возвратил их.

Все это он говорил чрезвычайно быстро и не переставая ходить.

— Я знаю, что вы с Фуше враги, — прибавил Наполеон, обращаясь к графу Дюбуа. — Но это все равно, я избрал вас; вы поедете к этому человеку и исполните важное поручение. Важное особенно для него, потому что речь идет о его голове.

— Государь! — вскричал Дюбуа. — Прошу ваше величество избавить меня от чести этого поручения. Вы сами сейчас сказали: герцог Отрантский — мой враг. Он подумает, что я приехал уязвить его, а эта мысль, признаюсь, тягостна для меня.

— Молчать! — остановил его император. — Вы поедете к нему исполнить важное поручение, и только вы можете исполнить его хорошо. Слушайте: во время своей работы Фуше получал от меня много записок с разными приказаниями и откровенных писем, собственноручно писанных. Когда же я потребовал от него эти бумаги, которые он принес бы мне сам, будь он честным человеком, знаете, что отвечал он мне? Что он все сжег. Он, Фуше! Чтобы он сжег важные бумаги?! Нет, он не мальчик и не сделает такого промаха. Мои бумаги у него! Я хочу, чтобы он возвратил их мне. Вы сейчас отправитесь к нему в замок Феррьер, где он живет теперь, и потребуете моим именем все подобные бумаги. Если он откажется… Если откажется, тогда отдать его в руки десяти жандармов, отвезти в тюрьму, и, клянусь Богом, я покажу ему, что судебный процесс может проходить совсем быстро. Ну, что же вы ждете? Отправляйтесь сейчас же!

— Но, государь, какие бумаги должен я требовать от него? У вашего величества должен быть реестр их… Он отдаст мне шесть, а у него их тридцать.

— Да, это правда. Пишите…

Наполеон предложил графу Дюбуа свой стул и усадил перед листом бумаги, на котором начинал писать сам. Потом, продолжая быстро ходить, он стал диктовать, но так скоро, что Дюбуа не мог следовать за ним, император увидел это.

— Я не могу теперь ни диктовать, ни писать! — сказал он наконец, бросившись в кресла. — Но возьмите этот реестр, как бы ни был нелеп он, думаю, он все-таки пригодится вам. Кроме того, опечатайте все остальные бумаги Фуше; я проверю их, и мы увидим. Отправляйтесь, отправляйтесь сию же минуту!

Дюбуа тотчас послал за почтовыми лошадьми, отправился в Феррьер и приехал туда еще до ночи. В передней и на всех выходах из дома он увидел множество тюков, ящиков, чемоданов, все принадлежащие губернатору Рима. Сам губернатор был готов немедленно ехать. Увидев перед собой врага, скорее, соперника, Фуше задрожал, потому что побледнеть ему было нелегко, вернее сказать невозможно [226] . Дюбуа изложил причину своего посещения, стараясь сохранить максимум любезности, но удар оказался все-таки жесток.

— Чтобы я возвратил ему записки его?! — закричал Фуше и начал бегать по комнате, как сумасшедший. — А где прикажете мне взять их? Я сжег их, говорю вам! Я уже клялся в этом и поклянусь еще, сколько угодно.

У Дюбуа были предписания точные и определенные, а с Наполеоном не смели шутить, уклоняясь от исполнения его воли. Надо было повиноваться, и потому надо было произнести слово тюрьма.

Едва герцог услышал это слово, как мертвенный цвет покрыл лицо его, и без того уже серое. Граф Дюбуа думал, что с ним сделается обморок. Ноги Фуше подкосились, и он упал в кресла, совершенно уничтоженный.

— В тюрьму, меня в тюрьму?! Но что же он хочет сделать со мной? Назначит суд, говорите вы?

Он вскочил и опять стал бегать по комнате. Префект старался успокоить его и снова заговорил об отдаче бумаг.

— Но, я повторяю вам, что они все уничтожены! Сожжены! Неужели думаете вы, милостивый государь, что я оставил бы у себя бумаги, которые могли когда-нибудь погубить меня, повести на виселицу моих детей, внуков, потомков до четвертого колена?!

И он продолжал бегать по комнате, ударялся о мебель, сжимал руки, пребывая в совершенном отчаянии.

Префект сжалился над ним. Это было благородно с его стороны, потому что Фуше, по его мнению, никогда и ничего не сделал бы для него в подобном случае.

— Послушайте, — сказал Дюбуа, — я опечатаю какие-нибудь ваши бумаги: ведь у вас верно есть какие-нибудь. Императору скажу, что вы не хотели отдать мне ничего, и Реалю останется только приехать и вскрыть печати. Реаль, кажется, вам друг. С императором страшно только первое движение. Ему надобно успокоить свой гнев, и на другой день часто не остается никаких следов. Успокойтесь, и все пойдет хорошо.

Они в самом деле собрали множество бумаг, самых незначительных, потому что других, кажется, не было [227] . Граф Дюбуа наложил свою печать на всю эту коллекцию и потом, распростившись с опальным министром, возвратился в Париж, чтобы отдать отчет в своем поручении. Император сначала вспыхнул, начал браниться и хотел непременно придать герцога суду; но префект рассказал ему о своей поездке в Феррьер как человек государственный и как человек умный; он убедил императора, что бумаги действительно сожжены.