Чтение онлайн

Герцог Бассано, в сердце которого Франция всегда занимала первое место, употребил весь истекавший год на умножение числа наших союзников, но Австрия, хоть и ближайшая союзница наша, неохотно соглашалась способствовать устрашению России. Пруссия показывала себя еще больше упрямою, и господин Круземарк, тогдашний поверенный ее, явно не хотел соглашаться ни на что, а это был человек достойный и твердый в принятом намерении. Но для нас всего важнее было обеспечить себя со стороны Пруссии: она должна была представлять нас — или подвергнуться истреблению. Минута приближалась, и медлить было нельзя. Вот что министр иностранных дел Франции герцог Бассано писал Круземарку:

«Любезный барон! Наступила минута решить жребий Пруссии. Не могу скрыть от вас, что для нее это есть вопрос жизни и смерти. Вы знаете, император еще в Тильзите имел намерения самые строгие; эти намерения таковы же и теперь, и они могут остаться без исполнения только в том случае, если Пруссия будет нашей союзницей, верною союзницей. Минута дорога, и обстоятельства очень важны; подумайте об этом».

Круземарк понял, что Пруссия погибнет, если император Наполеон снимет кровлю хоть с одной из ее хижин, и в феврале между Францией и Берлинским кабинетом был подписан в Париже оборонительный и наступательный договор.

Что касается Австрии, она была нашей естественной союзницей, но, вместе с тем, еще более естественной противницей. Известно, чем кончился этот союз, на который император опирался с такою глубокой уверенностью. Кроме того, Дания, Рейнский союз — все было за нас в ту минуту, когда прозвучала первая труба, возвещавшая поход.

Жюно, подлечившись, с жаром просил императора дать ему какое-нибудь место. Император дал ему поручение самое великолепное: он послал его в Милан принять командование над итальянскими войсками и вести их на север. Жюно был совершенно счастлив и отправился из Парижа в то самое время, когда подписали оборонительный и наступательный договор с Австрией (24 февраля 1812 года). Она давала нам тридцать тысяч человек и шестьдесят пушек. Князь Шварценберг должен был начальствовать над австрийскими войсками.

Между тем Испания снова стала театром побед, удивительных побед маршала Сюше. Взятие им Валенсии — одно из самых славных дел его и великолепное завоевание. Император очень хорошо чувствовал цену его и тотчас велел выдать Арагонской армии двести миллионов франков, а Сюше именно тогда получил титул герцога Альбуфейры.

Но, как бы для соблюдения равновесия, в то самое время, когда Сюше срывал для нас свежие лавры на цветущих долинах Валенсии, Веллингтон стал победителем в пустынях Сьюдад-Родриго и Альмейды. Англичане опять взяли Бадахос, а сражение Таррагонское, где победителем остался Сюше, было горестно искуплено поражением, которое испытали мы при Арапилесе. Это была целая цепь потерь, которых не вознаграждали победы, уже бесполезные: падающий, умирающий солдат не заменяется в нравственном смысле гибелью десяти неприятелей.

Император оставил Париж. Это был день печальный, хотя солнце блистало, а в воздухе благоухал аромат фиалок. Есть воспоминания, которых время не изглаживает, есть даже такие, которые оно только усиливает и глубоко запечатлевает в сердце. Таково и воскресшее теперь в душе моей воспоминание. Я еще вижу императора, с выражением, какого никогда раньше не видела на лице его. Он был со своим сыном. Ребенок, обожавший отца, обвил ручонками его шею и как будто прижимал его к своему сердцу, которое должно было перестать биться на заре жизни! Бедный, милый ангел, как он был прекрасен! Как радовался отец его красоте! Император стоял как бы отягощенный слишком великим счастьем! Он был в эту минуту самым великим, самым лучшим из людей! Сначала он играл с сыном, потом ребенок тихо прекратил свои игры, положил белокурую головку на широкую грудь отца и после нескольких нежных ласк заснул, а отец его, сделав знак рукою, сел как можно тише, чтобы не разбудить сына. О, кто не видал его в этом положении, истинно пленительном, тот не знает его! И как заботливо положил он свое дитя в колыбель! Вся эта сцена, конечно, не значит ничего сама по себе, и я даже затруднилась бы с ответом, если б меня спросили, почему же эта сцена, почему это событие? Отец, который целует свое спящее дитя и глядит на него молча, — что может быть проще этого? Но это Наполеон, властитель половины мира, человек, которого предубежденные голоса часто представляют нам готовым пожертвовать всем для своей страсти и не любившим ничего в мире! Это воспоминание представляет мне его прекрасным, как молодую мать, у которой навернулись на глаза слезы от первого материнского чувства, когда дитя ее в первый раз улыбается ей. Наполеон, конечно, думал в ту минуту, что пуля или ядро могут убить его, и тогда — как останется в мире это милое, восхитительное создание? Увы, может быть, завеса будущего приподнималась перед ним в ту минуту.

Наконец Наполеон отправился. Он остановился в Германии отдать последние приказания и собрать всех, кто должен был идти с ним. Глубоко проницательный взгляд его провидел, что этот поход решит многое и ничем нельзя будет вознаградить поражение. Он знал Пруссию, знал, что и Рейнский союз не питает к нему ни малейшей привязанности.

В то время когда границы старой Европы колебались при исходе стольких народов, невольно хотелось исчислить эти самые народы и постараться взвесить различные соотношения.

Народонаселение Европы составляло тогда сто восемьдесят два миллиона человек, из которых надобно вычесть десять миллионов обитателей Европейской Турции.

Франция 42 000 000

Королевство Итальянское 6 000 000

Области Неаполь, Лука, Пьомбино 4 600 000

Иллирийские 1 100 000

Испания 10 500 000

Португалия 3 000 000

Вестфалия 2 100 000

________

69 300 000

Итого, более трети Европы находилось под непосредственной властью Наполеона или его братьев. Теперь исчислим народы, находившиеся под его протекторатом.

Рейнский союз 11 000 000

Швейцария 1 600 000

Великое герцогство Варшавское 3600 000

________

16 200 000

Таким образом, восемьдесят пять миллионов человек было под властью Наполеона [230] .

А вот исчисление корпусов войск, составлявших ту страшную массу, которая ринулась на Россию и падением своим поколебала всю Европу:

маршал Даву — 1-й корпус пехоты,

маршал Удино — 2-й корпус,

маршал Ней — 3-й корпус,

принц Евгений — 4-й корпус,

князь Понятовский — 5-й корпус,

генерал Гувион Сен-Сир — 6-й корпус,

генерал Ренье — 7-й корпус,

герцог Абрантес — 8-й корпус,

маршал Виктор — 9-й корпус,

маршал Макдональд —10-й корпус.

Вся кавалерия армии, составлявшая четыре корпуса, была под началом Мюрата, а корпуса ее находились под командованием генералов Нансути, Монбрёна, Груши и Латур-Мобура. Старая гвардия оставалась под началом герцога Данцингского и маршала Бессьера; молодой гвардией командовал Мортье; гвардейская кавалерия действовала отдельно от кавалерии армейской. Все это огромное соединение людей составляло четыреста пятьдесят тысяч человек, из них двести семьдесят тысяч строевых. В это число я не включаю Австрийский корпус, который состоял из тридцати тысяч человек и управлялся отдельно.

Русская армия разделялась на две части и резерв. Обе ее части назывались 1-й и 2-й Западными армиями. Генерал Барклай де Толли начальствовал первой, генерал Багратион — второй. Резерв был вверен генералу Тормасову. В русской армии насчитывалось, как говорят, триста шестьдесят тысяч человек.

В это время Париж представлял собой зрелище любопытное, но печальное. Все уезжали: мужья, братья, сыновья, друзья — все ехали на войну. И жены, сестры, матери, подруги плакали, а для успокоения уезжали на воды или в свои поместья, в Италию, в Швейцарию. Я была тогда очень больна — сказывались последствия моего путешествия в Испанию и беспокойство из-за Альфреда, моего сына. Я опять страдала нервической болью в желудке, которая была так опасна, что я боялась смертельных припадков. Воды в Котере однажды уже помогли мне, и я хотела еще раз испытать то же средство, но Котере был слишком далеко. Мне сказали, что воды в Эвиане имеют почти такую же целительную силу, и я решилась ехать туда. Приехав в Мальмезон на завтрак к Жозефине, я рассказала ей о планах моего путешествия.

— Ах, пожалуйста, поезжайте в Савойю! — сказала она. — Я поеду в Милан и, возвращаясь во Францию, буду в Женеве и, верно, в Эвиане. Там встречу я вас с большим удовольствием.

Императрица Жозефина умела говорить так пленительно, глядеть так ласково и нежно, когда хотела склонить вас к чему-нибудь, что трудно было противиться ей; поэтому я дала обещание ехать в Эвиан, хоть и знала, что там должны были быть многие особы императорской фамилии. В самом деле, принцесса Полина, императрица-мать, королева Испанская и принцесса Шведская должны были провести лето в Эвиане, в Савойе. Это общество казалось слишком блистательным для такого места, где самая простая жизнь есть самая приятная, но зато там можно было найти вознаграждение — красоту страны. Кроме того, с готовностью быть вежливой, но не раболепной, можно, наверное, провести время хорошо в каком бы то ни было уголке мира.