Чтение онлайн

Наконец Пруссия объявила нам войну и торжественно приступила к союзу с Россией. Мы были тогда в ужасном положении! Армия, которая после отъезда короля Неаполитанского была под началом принца Евгения и составляла весь оплот нашей силы, насчитывала не более тридцати двух тысяч ветеранов! Вице-король сделал чудеса в то время, покуда оставался без помощи и почти без надежды, окруженный только союзниками, готовыми отстать от нас, и солдатами, потерявшими дух… Мы еще занимали Магдебург. Главная квартира вице-короля была в Штасфурте, близ Галберштадта. Рапп, затворившись в Данциге, отбивался там как герой… Но эти последние лучи освещали уже слабую волю… Жюно, с тоской в сердце, отправился в Иллирию: император назначил его генерал-губернатором Иллирийских областей и одновременно губернатором Венеции, потому что англичане угрожали всему прибрежью Юга. Наставал час опасности, и Наполеон видел, что туда надобно послать именно такого человека, как преданный ему старый друг.

Но Жюно поехал только исполнять волю его: он, напротив, горел желанием отправиться в армию, в пыл и огонь битв, навстречу смерти, чтобы опровергнуть несправедливость нареканий, сделанных против него в России… Увы! — приближалась минута, когда лучшие друзья Наполеона, самые верные слуги его, должны были пасть, как бы свидетельствуя, что колесо фортуны перестает двигаться по его воле… Берлин заняли казаки, Дрезден — пруссаки, Гамбург был оставлен без войск, и силы французской армии, хотя еще грозные на вид, уже не внушали уверенности людям сведущим. Вот список французских войск, находившихся в апреле 1813 года в Германии: это восемь корпусов армии и императорская гвардия — следующим образом.

1-й корпус, на нижней Эльбе, под командованием генерала Вандама, человека неустрашимого и, конечно, самого способного для защиты отечества в дни опасности. В этом корпусе было 24 000 человек.

2-й корпус, под началом маршала Виктора, герцога Беллуно. Виктор был человек мужественный, с дарованиями, но несчастливый. Он стоял близ Магдебурга с такими силами, что это было скорее смешно, чем полезно: 6000 человек.

3-й корпус маршала Нея — 30 000.

4-й корпус генерала Бертрана — 20 000.

5-й корпус генерала Лористона — 20 000.

6-й корпус маршала Мармона — 14 000.

11-й корпус маршала Макдональда — 18 000.

12-й корпус маршала Удино — 18 000.

Императорская гвардия — 17 000.

Императорская кавалерия — 6000.

Всего 173 000.

Силы союзников были готовы начать против нас наступательные действия и простирались, не считая шведов, до 225 000 человек. Вскоре это число должен был увеличить принц Шведский со своими войсками…

В первые месяцы 1813 года нашим послом в Вене был граф Нарбонн. Я часто получала от него известия и в каждом отчетливо слышала скорбный голос печали, даже в самых искренних выражениях дружбы его ко мне — той, кого он любил как свою дочь. Я просила его объяснить мне причину этой тоски и не могла добиться ничего конкретного… Но он сам дал мне ключ к ней, когда, при отъезде своем из Парижа, говорил, целуя меня и прощаясь:

— Я не знаю сам, куда еду! Пускаюсь в безбрежное море, где встречу только скалы…

— Но почему же не отказаться от этих опасных поручений? — спросила я почти со слезами, потому что нежно любила его. Увы, я уже не свиделась с ним больше!..

— Отказаться невозможно! Как скажу я императору, что не могу принять должность только потому, что вижу тут опасность?

— Однако, милый друг, если правда, что вы едете в Вену, то это посольство почетное. Меттерних любит вас, и я уверена, что вы вдвоем сделаете что-нибудь хорошее. Могу ошибаться, но думаю, что господин Меттерних желает мира. У этого человека сердце самое честное и прямое в политике. Сколько раз слышала я от него, в дружеской откровенности и без всякой дипломатической лжи, что политические дела шли бы гораздо лучше, если б люди сами не выдумывали затруднений, изобретенных обманом и еще чаще слабостью.

— Всё это я знаю, — отвечал мне граф Нарбонн. — Но всё равно уверен, что не сделаю ничего доброго… Милое дитя, повторяю вам, я очень несчастлив!

Он прислонил голову к мрамору камина и впал в жестокую мечтательность… Сколько раз после наших несчастий, общественных и личных, я вспоминала об этом утре!

— Да, — начал опять Нарбонн. — Через несколько недель — или месяцев — вы увидите, что я не понял инструкций, что я не сумел заключить мира…

Я уставилась на него во все глаза. Альберт вошел в эту самую минуту, Нарбонн сказал:

— Я знаю, что огорчаю вас… Бедное дитя, вам предназначено страдать от всех, кого любите вы!.. Но я нисколько не преувеличиваю своих опасений. Во многих местах, и даже в собственном моем семействе, я скрываю это… Но здесь я могу открыто говорить, потому что Жюно уже говорил вам этим языком… Только одного, может быть, не знает он, как я, потому что привязанность к императору накидывает непроницаемый покров на его глаза. Но я знаю очень хорошо (тут он понизил голос), что император Наполеон не хочет мира!

Я вскрикнула…

— Молчите! Ради Бога, молчите и забудьте всё: вы же не хотите погубить нас? Стало быть, Жюно видит это иначе? Это типично для тех, кто живет близко к императору… Постойте, спросите у почтенного герцога Бассано. Он советует заключить мир, хотя многие утверждают, что он просто желает угодить императору, лаская любимую его идею; но я уверен в обратном. Герцог Виченцский тоже хотел бы склонить императора к миру, но я не думаю, что мир будет заключен, потому что, скажу еще раз, мне кажется, что он не хочет его… Это совершенно политическая война с Англией, и покуда Англия будет на ногах, до тех пор не перестанут стрелять в нее из пушек. Повелитель наш сердится не на Россию, не на Пруссию, не на Австрию, а на этого врага своего, который впивается в его сердце и жалит своим жалом всякий раз, как только имеет время и возможность подняться и броситься на него… Так она, видите ли, должна умереть, чтобы он мог спокойно засыпать на своем ложе из лавров и завоеванных знамен…

Я слушала его с печальным вниманием, потому что в его словах звучала истина… Альберт молчал, но ясно было, что он одного с ним мнения, а он лучше многих мог подтвердить или опровергнуть мнение о политике Наполеона. Он знал этого человека с детских лет, знал очень хорошо, самая тайная политика Императорского кабинета была открыта ему… Он сказал мне, что согласен с графом Луи Нарбонном.

— Но эти мысли не должны выйти из твоей комнаты, — прибавил он. — Вредно будет и для Жюно, и для графа, и для меня, если узнают, что ум наш так ясен, — иногда надобно притворяться слепым… Особенно, сестра, остерегись писать что-нибудь об этом разговоре твоему мужу. Я знаю его мысли…

— Разве они такие же, как у вас обоих? — спросила я с изумлением.

Альберт кивнул головой.

— Да! Да! — сказал Нарбонн. — И он очень несчастлив этим… О, император должен был бы внимательнее прислушиваться к голосу мужественной преданности!

Этот разговор с Нарбонном и братом моим заставил меня много думать… Я никогда не могла утвердиться в своем сомнении, однако всё заставляет меня думать, что во время аудиенции, которую Жюно имел у императора незадолго перед своим отъездом, он говорил ему в том смысле, как думали Нарбонн и мой брат. По крайней мере я имею сильные причины так считать. А ведь желание всеобщего мира было в то время господствующей мыслью…

Короче, Нарбонн отправился в Вену с твердым убеждением, что ему не заключить мира, потому что император не хочет его… [248] Прощание наше было печально: казалось, будто откровение будущего летало над нами… О, какая жестокая потеря! Какой друг!.. Великий Боже! Что я сделала? За что испытывает меня так гнев твой?..

Первое совещание, которое имел Нарбонн по приезде своем, было не только очень продолжительно, но и очень важно. Князь Меттерних сам посетил его во французском посольстве, и там-то происходило первое их совещание. Возвратившись домой, он был в сильном волнении, быстро ходил по комнате и, кинув свою шляпу на кресла, вскричал: «Итак, вот еще один человек, приносимый в жертву!..»