Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне
Шрифт:
Вот письмо Жюно, о котором я упомянула чуть выше, писанное из Можайска 13 сентября 1812 года:
«После огромной битвы 7 сентября я написал тебе, милая Лора, два слова, желая только уведомить, что я жив; теперь подтверждаю эту добрую весть. Скажу кроме того, что хоть погода у нас дьявольская (то есть северная) — ветер и холод, который простудил, охолодил и сбил с ног многих хилых, ослабленных еще утомлением и недостатком в пище, однако я здоров и лучше, нежели когда-нибудь: сегодня утром ел за четверых, завтракая с Деженеттом, который умирал с голоду и выпил со мной за твое здоровье. Он сам в добром здоровье, несмотря на дурную жизнь, и я прошу тебя передать это его жене.
Авангард русской армии не больше как в десяти лье от Москвы. Говорят, русские хотят еще раз подраться с нами: милости просим! Мы никогда не отказывались от такой милой забавы, и они увидят нас в бою, как только захотят.
Император был очень доволен моим корпусом во время большой битвы. И правда, они чудо как дрались! В жизнь мою не слыхивал я столько выстрелов ядрами, картечью, гранатами и пулями, как в тот день. Офицеры моего штаба, бывшие вокруг меня, без исключения все убиты или ранены… Я оставался посреди всего этого треска невредим, хотя почти не двигался с места, кроме некоторых разъездов по службе, не сходил с лошади, а здоров.
Ты, верно, теперь в Париже, посреди своих детей, а я здесь окружен тремя тысячами раненых русских, французов и союзников… Зрелище ужасное!..»
Из Можайска же писал он мне 6 октября:
«Два дня стоит погода удивительная; я, может быть, отправлюсь травить медведей, и если убью одного, то пришлю тебе его в пироге…»
Читатели видели, как потом переменился тон его писем. Жюно понял, что император Наполеон не был для него тем, чем был генерал Бонапарт под Тулоном… Может быть, это сделалось естественно, но не так принимала сию метаморфозу огненная душа бывшего адъютанта. Он любил человека, а не императора, он требовал от него взаимности, и можно представить себе, каково было ему увидеть первый бюллетень, где имя его окружала несправедливость… Едва опомнился он от горестного изумления, как второй бюллетень, еще более несправедливый, довершил прежний удар.
Он хотел повидаться с императором и просил позволения приехать из Можайска в Москву. Ему казалось, что одно слово оправдает поведение его, всегда благородное, чистое, рыцарское… В позволении отказали… Бертье писал, однако, всё такие же письма, как из Вильны, и несчастный поверил обманчивой безопасности. Впрочем, можно ли обвинять его за это?
Тут настали бедствия отступления… Он не мог не стенать о славе обожаемого им человека и в первый раз увидел, что для него есть еще хуже несчастье, чем страдать от несправедливости Наполеона: это страдать его несчастьями. О, мучения души его были ужасны!
Тогда-то получил он приказание от князя Невшательского: отправиться в Молодечно. Вот его ответ князю и письмо императору: здесь их настоящее место.
«Молодечно, 3 декабря 1812 года.
Светлейший Князь!
Я получил приказание Вашей Светлости приехать сюда и со вчерашнего вечера я здесь. По дороге не было ни одной деревни и ни капли воды. Дневной переход был чрезвычайно длинный, и более трети кавалерии отстало. Одни искали деревень на проселочных дорогах, другие пошли по дороге в Вилейку, а часть войск, как уверяют, отправилась по Минской дороге.
В первом письме своем Ваша Светлость приказывали мне приехать сюда и собрать эту кавалерию, и я всё исполню: осмотрю кавалеристов, сосчитаю оружие их и предоставлю Вашей Светлости отчет об их состоянии… Вы увидите, сколько славы должен я ожидать от командования, вверенного мне для окончания этого похода. Никогда и никто в моем чине не имел такого поручения; уверяю Вас, что я не в состоянии противиться пятидесяти — не говорю уже казакам, — а просто вооруженным крестьянам на лошадях… Однако я исполню полученное мною приказание. Но, Ваша Светлость, будьте добры ко мне, и если я окончу свое поприще так недостойно моей жизни, повергните к стопам Его Величества это последнее доказательство моей преданности. Пусть Император знает, что я всегда верный его подданный, не переменюсь в последнюю минуту и с доверенностью предаю ему несчастный жребий моего любимого семейства…»
А вот письмо императору:
«Молодечно, 3 декабря 1812 года.
Государь!
Достопамятный поход оканчивается. Я начал его, имея командование, которое могло дать славу, и оканчиваю, имея ниже моего чина командование, где могу только довершить потерю своей чести… два бюллетеня унизили меня, государь, — я не жаловался. Не очень дорожу я общественным мнением, но мнение Вашего Величества для меня дороже жизни.
В бюллетене, который упоминает о переходе армии к Смоленску, сказано, что я сбился с дороги и сделал ложное движение… Государь! Я нисколько не сбился с дороги, а только во второй день перехода сделал шесть лье вместо восьми (что легко можно было бы догнать в следующие дни). Генерал Таро затерялся от своего неповиновения, несмотря на то что я дал ему кавалерию, отправляя его к Буланову. В 10 часов вечера, когда я послал за своими генералами, чтобы обсудить с ними наш переход, генерала Таро не нашли на том месте, которое я указал ему. Я подумал, что он остался сзади, и послал к нему офицера, но тот возвратился в три часа утра, не встретив его. Тогда, припоминая себе вчерашнее его мнение о нашем маршруте и зная характер его, я не сомневался, что он пошел вправо, на Мстиславльскую дорогу, куда и мы должны были придти. Я тотчас послал туда моего начальника штаба, полковника Реве, который и в самом деле нашел его в четырех лье от нас, так что он не прежде как в четыре часа пополудни возвратился в лагерь… Я знал, что Ваше Величество были недовольны генералом Таро; я надеялся усиленным маршем поправить его вину и, чтобы не погубить этого человека, отложил наказание за его проступок. Весь 8-й корпус был свидетелем этого события, но мне надобно, чтобы и Вы знали истину…
Бюллетень о сражении 19 августа под Смоленском обвиняет меня, что я действовал не так твердо… Следовательно, я трусил?.. Ваше Величество узнаете, как я поступал: тут были свидетелями генералы Валанс, Себастиани, Брюэр и многие другие… Я получил приказ идти для прикрытия постройки мостов на Борисфен. Я исполнил это, и мы перешли через реку, хоть и довольно медленно, затрудняясь в перевозе артиллерии, потому что взъезды на мосты были очень дурны. Дороги, по которым нужно было идти, также задержали нас, и я не раньше как в два часа мог выйти из лесу и занять позицию…
Я не имел ни от кого приказания вступить в дело и не знал даже, какие войска сражаются слева от меня; но через полчаса, когда пришла дивизия Гюдена и огонь возобновился с новой силой, я сел на лошадь и переехал глубокий овраг, бывший впереди: со мной шли два батальона легкой пехоты и моя кавалерия. Мы заняли превосходную позицию позади неприятеля; долина, отделявшая нас от русского арьергарда, была покрыта стрелками и кавалерией. Однако, убедившись, что мы можем помочь нападению с фронта, я двинул свой маленький авангард, и он увидел, что артиллерии нужно восстанавливать мост в деревне справа, чтобы иметь возможность перейти; это и было исполнено; а я между тем послал приказ, чтобы весь 8-й корпус присоединился ко мне возможно скорее…»
Так невероятно вообразить Жюно, которому недостает твердости или желания идти против неприятеля, что даже враги его не могли не видеть тут какой-то несообразности. А ведь именно так представил это дело императору король Неаполитанский.
Жюно же описывает его совсем иначе и подтверждает слова свои верными доказательствами.
Уверенный в своих поступках, он ожидал, что темное облако, ставшее между ним и императором, рассеется; к тому же он знал, что дело под Смоленском не имело следствий, ожидавшихся императором, и досада, очень естественная при неудаче, как думал Жюно, была причиной, что Наполеон не отдал ему сразу справедливости. Надобно было сослаться на что-нибудь и при других ошибках, но рано или поздно справедливость должна же была осветить невинное чело… Долго ожидал ее Жюно, и, может быть, слишком долго!.. Тогда он подумал, что император умышленно хранит молчание, хотя и знает всё дело под Смоленском. Неаполитанский король оставался главою армии после возвращения императора во Францию. Может быть, Наполеон не хотел оскорбить его обличением в лживом рассказе?.. Как бы ни было, Жюно не услышал ни одного утешительного слова, и темное покрывало навсегда брошено на первые причины этой интриги против него. Когда армия находилась уже в полном отступлении, Жюно получил от князя Невшательского приказ, на который отвечал ему, как мы видели, и в первый раз объяснил императору все, что Наполеон, конечно, знал и прежде этого письма. Император с большим вниманием прочел письмо Жюно и сказал: «Жаль, но бюллетень уже опубликован».
Тут не нужны никакие размышления… Я долго не знала самого события, и только в ту ночь, во время той горестной бессонницы, когда Жюно увидел мои слезы и плакал сам, он рассказал мне всё. Я благодарила Бога, что не знала этого прежде: если бы я знала о произошедшем в день аудиенции у императора, объяснение наше было бы еще более бурно, нежели то, когда, по собственным словам его в «Дневнике острова Святой Елены», я обошлась с ним как с мальчишкой.
Прочитав все бумаги, которые он достал из портфеля, Жюно сказал: