Чтение онлайн

Не историю своей жизни или своих впечатлений излагаю я в этих Записках… Надобно пропускать эти подробности, останавливаясь на них не больше, нежели требует необходимая связь целого.

Я выехала из Парижа — с братом Альбертом и подругой госпожой Томьер — 17 июля, в одиннадцать часов вечера, и ехала, не останавливаясь, до Женевы, где вышла из кареты 21-го числа в 10 часов утра. Я утомилась ужасно, однако чувствовала, что с ребенком моим всё нормально. Я тотчас велела призвать Бутиньи и сказала ему, зачем приехала в Женеву. Я спросила о бароне Ван Берхеме, лучшем друге Жюно; но его не было в городе. Я не хотела тогда ни с кем входить в сношения, хотя знала много людей отличных, которые почли бы за счастье быть полезными страдалице, приехавшей требовать гостеприимства в их городе. Но мое положение требовало уединения, и я просила Бутиньи не говорить никому о моем приезде. Он приехал за мной в два часа, и мы в открытой коляске отправились на Ваадский берег озера. Там выбрали мы прелестный домик, возвышенный над пленительным зеркалом воды, прямо напротив Савойского берега и Монблана. Возвратившись в Женеву, мы послали туда белья, припасов и слуг, так что в шесть часов вечера всё было готово к приезду Жюно. Я ожидала его в тот же самый день, соображаясь со словами герцога Ровиго.

Угнетенная усталостью, я отдыхала у себя в кровати, глядя на блестящие ледники Шамони, когда мне подали письмо со штемпелем Лиона! Я развернула его с предчувствием, которое леденило мне сердце…

Письмо было от молодого племянника Жюно, сына младшей сестры его, Карла Мальдана, которого муж имел при себе вроде секретаря: слабость и легкомыслие этого молодого человека были одною из причин трагической смерти его дяди… Вот это письмо из Лиона:

«Милая тётинька!

По приезде в Лион с моим дядею мы нашли телеграфное приказание герцога Ровиго, чтобы дядю отвезти в Женеву; но офицер, который провожает его по приказанию вице-короля, решил, что нельзя исполнить воли герцога Ровиго, потому что принц Евгений приказал отвезти дядю к его семейству; а поскольку здоровье моего дяди не позволяет ему самому решить это затруднение, то мы и отправляемся в Монбар, куда можете приехать и Вы, милая тётинька, и где я почту за счастье свидеться с Вами.

Ваш послушный и преданный племянник

Карл Мальдан».

Глухой стон вырвался из глубины моего сердца, когда я прочитала это роковое письмо и сразу увидела все следствия пагубной слабости этого молодого человека, так худо понявшего свои обязанности. Я предвидела, как мой бедный муж приезжает в дом своего отца, и как он, похожий на страшное привидение, делается, может быть, причиной смерти дряхлого старика, от которого из жалости скрывали положение его сына… Мерзавцы! Жестокие и в то же время тупые мерзавцы!

Вдруг почувствовала я в себе движение, которое показывало новое бедствие… Это была последняя минута моего ребенка… Бедный цветок, погибший до рождения. Я закрыла глаза и упала на постель, надеясь, что мое ужасное состояние окончит жизнь, столь полную бедствий. А ведь мне было только двадцать семь лет!.. Кто же заставлял меня так страдать?.. Увы, если бы я могла предвидеть будущее, еще больше захотела бы я избавить себя от несчастных дней, которые предстояло мне пережить… Сколько гробниц должно было закрыться передо мною!.. Сколько трауров оставалось мне носить!..

Альберт отдал приказания, чтобы всё было готово к четырем часам утра… В час ночи у меня начались схватки, и я почти сразу родила. Ребенок был мертв.

Я подозвала Альберта к своей постели.

— Послушай, — сказала я ему. — Я не могу ехать. Но я умру, если ты останешься здесь. Поезжай в Монбар и присылай мне известия.

Альберт отправился и ночью приехал в Монбар. Увы, предчувствия мои были справедливы: самые ужасные сцены совершились по приезде моего несчастного мужа в отеческий дом. Отец Жюно, от природы мрачный характером, был поражен этим страшным явлением так, что совершенно потерял возможность сделать что-нибудь полезное для сына. Обе сестры Жюно, не меньше приведенные в ужас, только плакали и жаловались. Карл Мальдан был таков же, как в Лионе: бесполезный ребенок. Все они не знали, что делать… Жюно был окружен только любовью жителей Монбара, и благородные, великодушные поступки их в этом случае были великолепны. Четверо из них бодрствовали и смотрели за больным, оказывая ему братские попечения. Признательность моя будет благословлять их до последнего дня моей жизни.

Жюно узнал своего шурина, которого любил он с глубокою нежностью, и тотчас стал говорить ему обо мне и об императоре!.. Увы!.. Эти два чувства, самые истинные, самые пламенные в его жизни, были нераздельны в бедном его сердце, уже охваченным холодною рукою смерти…

Есть события, о которых нельзя вспоминать, как ни была бы душа закалена мужеством. Я не в силах говорить о сценах, которые происходили в Монбаре в течение той недели…

Жюно скончался 29 июля, в четыре часа вечера…

Еще не выезжая из Монбара ко мне, Альберт написал императору о великой потере, какую понесли он и я… Говорю он и я, потому что для Наполеона была великим несчастьем потеря такого друга, как Жюно, в тогдашних его обстоятельствах и особенно после недавней смерти Бессьера и Дюрока; и уже приближалась минута, когда император должен был особенно почувствовать это.

Перемирие еще продолжалось. Император жил тогда под Дрезденом, во дворце Марколини, и в то время, когда ему отдали депешу, он находился в кабинете дежурного секретаря, в ту пору господина Прево, аудитора Государственного совета. Наполеон любил кабинет дворца Марколини, потому что двери его выходили прямо в сад дворца, и, следовательно, император мог свободно наслаждаться этим удовольствием, не проходя сквозь толпу камергеров и стражей.

Когда ему подали депешу Альберта, он тотчас распечатал ее и, держа левой рукой, стал читать… Пробежав первые строки, он сильно ударил себя в лоб правой рукой, и при этом движении депеша у него выпала… Он подхватил ее с быстротою молнии и потом вскричал раздирающим сердце голосом:

— Жюно!.. Жюно!.. О Боже мой!..

Он так крепко сжал руки, что совершенно измял депешу… «Жюно!» — повторял он с тем выражением, которое шло от сердца и показывало истинную горесть… Но он огляделся, увидел, что за ним наблюдают, усмехнулся с грустным, но неопределимым выражением, и сказал громко, хотя изменившимся голосом:

— Вот еще не стало одного из моих храбрых!.. Жюно!.. О Боже мой!..

Видно было, как сказывал мне после очевидец этой сцены, что тяжелое чувство угнетало его; он ходил по кабинету дежурного секретаря так неровно, что это поразило всех. Он говорил тихим голосом, так что нельзя было расслышать слов его; но выражение лица и глаз его доказывали, что эти слова шли от сердца. Такое состояние продолжалось больше четверти часа. Наконец, прогнав от себя эти чистые, святые ощущения, которые подкрепляли его душу и придавали ему большое очарование, которое он, впрочем, потерял вместе с гибелью любимых и любивших его людей, он вздохнул, сильно покачал головой и сказал громким голосом:

— У меня нет никого теперь в Иллирии… Надобно послать кого-нибудь!.. Кого же?.. Хорошо, напишите герцогу Отрантскому, что я приказываю ему приехать в Дрезден как можно скорее.

Фуше был тогда в Неаполе [252] .

Между тем как император получил весть о смерти одного из вернейших своих слуг, я всё еще была очень больна в Сешероне и почти ежедневно ожидала последней минуты своей жизни — этот страшный удар уничтожил меня. Каждая почта привозила мне письма от моих дочерей и от друзей моих; бедное, растерзанное мое сердце облегчали всякими попечениями и любовью, но рана еще не могла закрыться, она еще обливалась кровью, и страдание не всегда уступало дружеским, нежным утешениям. Вот одно из писем: пусть судят по нему о человеке, к которому свет всегда был несправедлив, никогда не узнал его достоинства и за глубокую чувствительность, за нежные привязанности наградил его только известностью человека светского и ветреного. Я говорю о графе Луи Нарбонне. Вот его письмо, написанное им ко мне в Женеву из Праги.

«Как выразить вам, милый друг, мою потребность разделить хоть сколько-нибудь с вами несчастье, павшее на вас… Возвышенный ум ваш, благородный и независимый характер, ваша душа, высокая и нежная, и особенно ваша любовь к обожаемым детям дают мне надежду, что вы найдете и мужество и утешение в этих жестоких обстоятельствах… Располагайте мной как вашим отцом, вашим братом, — ведь если бы несчастлив был я, я требовал бы от вас всего… Думайте же о ваших друзьях; прижмите крепко-крепко ваших детей к бедному вашему сердцу и сделайте всё, чтобы сохранить себя для них…»