Чтение онлайн

— Уверяю вас, генерал, — сказал ему Жюно, — что я видел, как эти люди делают вещи совершенно непостижимые. Вы знаете, что я не легковернее других. Но я видел, между прочим, как начальник этих существ совершал невообразимые чудеса.

— Кто? Начальник змей?

— Нет, — отвечал Жюно, — начальник псиллов. Вы можете смеяться надо мной, но я повторяю, вы удивились бы, увидев его проделки.

— А я уверяю тебя, что это шарлатаны и больше ничего. Постой, мы сейчас устроим опыт. — Он повернулся к слуге-переводчику и сказал: — Ступай к начальнику псиллов и приведи его сюда с двумя из его помощников.

Начальник псиллов явился в ту же минуту, и главнокомандующий сказал ему через толмача:

— Здесь в доме есть змея; сыщи ее, и ты получишь два цехина (12 франков) для себя и столько же для своих товарищей.

Псилл поклонился и потребовал две кадки с водой. Когда их принесли, он разделся донага, набрал в рот воды, лег на живот, и начал ползать, как пресмыкающееся, которое он искал. При этом он прыскал водой, сжав зубы, что было похоже на шипение змеи. Так прополз он по всему нижнему этажу дома и возвратился нагой, весь испачканный, грязный. Встав перед главнокомандующим, он сказал ему, улыбаясь, как настоящий дикарь:

— Мафиш… Мафиш [89] (то есть змеи нет).

Бонапарт тоже засмеялся:

— Как, черт возьми! Неужели этот дурак в самом деле представляет из себя ученого?

Он велел толмачу хорошенько объяснить псиллу, что змею видели.

— О, я знаю это, знаю! — отвечал псилл. — Я чувствовал ее, входя в дом.

— Ну, вот вам, комедия начинается! — сказал главнокомандующий. — Так ищи же ее, свою змею, и если найдешь, я тебе дам два цехина.

Псилл опять лег на брюхо и начал прыскать водой по дому. Он вполз на лестницу, которая вела в верхний этаж, где жил Бурьен. Тут был длинный темный коридор, в который выходило много комнат. Его освещало только одно окошко, обращенное в поле. Под окном был рукомойник, который слуги поместили тут, как в самом прохладном месте. Окошко было столь велико, что даже с другого конца коридора можно было видеть чистую лазурь египетского неба, всегда совершенно голубого.

На площадке коридора псилл остановился и явно пришел в волнение. За ним шла вся толпа любопытных, окружавших главнокомандующего. Сам Бонапарт не терял псилла из виду и твердо решил поймать его, если он вздумает выкинуть какой-нибудь фокус. Видя, что псилл стонет и закрывает глаза, Наполеон сказал Жюно:

— Вот, твой молодец начинает представление.

В самом деле, псилл пребывал в каком-то особенном состоянии. Изначально бледный, он бледнел больше и больше каждую минуту. Наконец он опять потребовал воды, умылся и начал опять прыскать ею с шипением, да еще пуще прежнего. Он посмотрел в обе стороны площадки, потому что коридор разделялся ею надвое; наконец сделал рукою знак и пополз налево, где было темнее. Сделав несколько не шагов, а ползков, он сказал тихонько:

— Она тут.

— Я буду очень рад оказать ей гостеприимство! — засмеялся главнокомандующий. — Но, друг мой, думаю, что ты смеешься над нами. По-моему, этот дурак со своим шипением уже час мистифицирует нас, заставляя бегать за своей воображаемой змеей!

Но псилл продолжал свое дело: ползал и шипел. Вдруг на чистой лазури слухового окна возник узкий и продолговатый силуэт, похожий на ветвь дерева. Увидев это, псилл удвоил свое шипение, на которое змея (а это была настоящая змея длиной почти два метра) отвечала как истинный собрат: она расправила свои кольца и двинулась к псиллу, шипя в свою очередь, но только гораздо пронзительнее. Жюно говорил мне, что глаза змеи мерцали в глубине темного коридора почти кровавым огнем. Она спустилась вдоль рукомойника и остановилась, потом послышался легкий шорох: это значило, что пресмыкающееся подымалось. Псилл тоже привстал, как и двое помощников его. Как только он сделал движение, змея кинулась на него, а он, кажется, этого и ожидал, потому что тотчас схватил ее с особой ловкостью и сжал пониже глотки с такой силой, что она принуждена была распахнуть свою пасть; тогда псилл плюнул ей в глотку, и это произвело волшебное действие: животное, казалось, разбил паралич. После этого псилл, уж не знаю, каким способом, вынул у нее из зубов, или, лучше сказать, из десен, яд и начал играть с нею: обернул вокруг своей шеи, заставил плясать; потом неожиданно откусил и съел кусок ее, еще живой.

— Ну, генерал! Что скажете вы обо всем этом? — спросил Жюно у Бонапарта.

— Что тут ответишь? Это дело случая. Казус! Твой псилл — удачливый шарлатан, вот и все.

Современные мемуары есть не что иное, как обширные галереи, где с одной стороны много портретов, а с другой — окна, открытые в прошлое. Кто строит эти галереи, кто украшает их, тот обязан следить за тем, чтобы лица были похожи, чтобы портретов было как можно больше и чтобы как можно больше окон было открыто в сторону сцены, где происходили описываемые события. Таким образом мы возвращаемся к прежней жизни: иногда, и даже часто, без удовольствия и тем более без счастья, но всегда с любопытством.

Три месяца после моей свадьбы не проходило ни одного дня, чтобы Жюно не представил мне кого-нибудь из своих друзей и множества знакомых. Я привыкла видеть гостей у моей матери, потому что общество ее было многочисленно; но здесь — совсем другое дело! Когда, например, давала я обеды, приглашенных никогда не бывало меньше двадцати пяти — тридцати человек; а вечерами, на протяжении трех часов, больше ста лиц, почти незнакомых, проходило мимо моих кресел, и я почитала непременной обязанностью, которую наложила на себя сама, принять от каждого несколько учтивых слов. Мать моя учила меня быть хозяйкой дома, и ей казалось, что я недурно исполняю свои обязанности; «до такой степени, — говорила она, — что я даже просто как зрительница устаю на твоих вечерах. Я сделалась бы больна на неделю, если б мне надо было выдерживать такую пытку».

Некоторое время я соглашалась с моей матерью: мне так же не нравилось видеть такое множество неизвестных лиц. Но уже через месяц я, признаюсь, стала не только довольна, но даже счастлива своей решимостью. Хотя характер у меня очень живой, но в натуре моей есть наблюдательность, и для меня наслаждение изучать людей со всех сторон — не с каким-нибудь злым намерением, а просто из живого любопытства.

Я объяснила это Жюно, и он искренне поздравил меня, обещая помогать, если что-нибудь остановит меня в моих изысканиях. Я приняла его предложение и уже со второго месяца после свадьбы составила свое окружение в этом свете, где внешне было мне так скучно, а на самом деле так весело. Тогда в Париже было немного открытых домов: только министры и высшие чиновники пользовались этим преимуществом, и принимали они только в известные дни, вроде того самого квинтиди в Тюильри. Я же собиралась начать реформу, если можно употребить здесь это слово, которое я назвала Первому консулу, когда он говорил мне, что ему хотелось бы видеть в парижском обществе большее сближение с высшими лицами правительства.

— Очень хорошо, сделайте это, и вы будете душка, — сказал мне Бонапарт. — Успех непременно наградит вашу попытку: вы знаете, как поддерживать гостиную. Покажите Камбасересу, что для этого недостаточно только дать вкусно поесть.

Консул Камбасерес избрал для приема два дня: вторник и субботу. У третьего консула тоже имелись два дня, не помню какие. Открытый дом Камбасересов сделал много шуму и долго пользовался славой, честно заслуженной в первые шесть месяцев IX года. В то время не было ничего похожего на этот дом; вскоре, однако, Камбасересу не только стали подражать, но и превзошли его.

Приглашение к обеду получали обыкновенно через день после того, как делали ему визит. Но должно сказать несколько слов о том, как устроен был его дом.

У него жили двое секретарей, Лаволле и Монвель. Шатонёф и д’Эгрфей не имели никогда никаких должностей, но по собственной воле исполняли обязанности его камергеров, и как только слуга докладывал о приезде дамы, один из этих господ бежал к дверям подать ей руку.

Я была очень дружна с консулом Камбасересом и сохранила эту дружбу, когда он сделался архиканцлером Империи; дружбу эту не уничтожили отсутствие и удаление: он обнаружил ее во мне и по возвращении своем из Голландии. Но я не могу не сказать, что в доме его присутствовала какая-то могущественная усыпительная сила, вызванная атмосферой скуки, потому что едва вы всходили на крыльцо дома, как скука уже охватывала вас. Между тем нельзя было и представить больше вежливости, больше предупредительности ко всем, кто приезжал к нему. Предупредительность эта, как всегда случается, заметна была даже в швейцаре, который улыбался лошадиным мордам, потому что господин его был вежлив и мил с гостями. Больше всех именно мне следует говорить об этой общей в доме второго консула приветливости, потому что никому не оказывали ее так настойчиво, как мне. Лишь только я приезжала, д’Эгрфей брал меня за руку и вел к консулу, который выступал шага на три вперед. После первых учтивостей он находил для меня самое теплое место зимой, самое прохладное летом и самое почетное во все времена года.