Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне
Шрифт:
Опасности, какие должен был преодолеть он для возвращения во Францию, были бесчисленны: англичане, турки, русские, но всего больше корсары, наводнившие западную часть Средиземного моря, представляли столько опасностей, сколько было волн, ударявшихся в его корабль. Он презрел все. А какой жребий ожидал его? Плен всюду, рабство в одном случае и смерть в другом. И от какой ужасной участи бежал он, когда оставлял Египет? Он только что одержал важную победу и после выигранной под Абукиром битвы, появившись перед жителями Египта в грозном положении, мог собрать большую часть контрибуционных денег, не заплаченных прежде. Говорили, что 20 марта 1799 года Бонапарт получил официальное известие из Европы о континентальной войне. Это можно прочесть в книге, которую я уважаю, потому что большей частью она говорит правду (сочинение господина Монгальяра). Но здесь я вынуждена поправить его. Генерал Бонапарт не получал никаких известий в означенное время — последние, какие дошли до него, были посланы из Генуи французским консулом при Лигурийской республике за десять месяцев до получения их в Египте. Следовательно, он решился в ту самую минуту, когда получил известие через англичан.
Можно упрекать его только за то, что он взял с собой трех человек, которые были важнее тысяч солдат: Ланна, Мюрата и Мармона. К ним можно прибавить еще и Бертье: его имя имело большое влияние на настроения солдат. Но Клебер, Дезе, Ренье, Рампон, Фриан, Даву, Ланюсс, Дама, Дюгуа, Мену, множество отличных генералов оставались там, знали в совершенстве страну и, следовательно, могли искусно предводительствовать оставшейся армией.
Пламенное желание Бонапарта сохранить Египет настолько известно всем, кто был близок к нему, что я просто не постигаю, как мог найтись ум, который не видел, что возвращение в Европу было порывом сохранить эту колонию, которую в мечтах своих делал он средоточием силы, откуда вскоре полетели бы молнии против англичан! Разве ничего не значит его намерение соединиться с армией друзов у горы Ливан и его виды на присоединение тамошних племен, способных к управлению? С ними и с тридцатью тысячами друзов планировал он проникнуть в Персию [94] .
94
В военном министерстве имелись модели масок и капюшонов, сделанных, говорят, в 1812 году. Они предназначались, по словам одних, для предохранения солдат от жестокого холода; другие, напротив, утверждали, что эти маски император хотел использовать для предохранения лица и особенно глаз солдат от мелкой песчаной пыли в степях между Россией и Персией, куда собирался он идти, если бы поход в Россию окончился иначе.
Однажды, говоря о Египте и своих друзах, он использовал выражение, очень простое, но которое после показалось необыкновенным; я, смеясь, напомнила ему о нем за три дня до коронации:
— Как жаль, — сказал он, — что я не мог присоединить к своей армии друзов. Это расстроило все мое счастье.
Я представлю один случай, по которому можно судить, насколько дорожил он сохранением Египта. Когда генерал Виаль, посланный Мену, приехал из Египта, Первый консул, занимаясь в кабинете с Бертье, Жюно и Бурьеном, которые распечатывали множество пакетов, привезенных генералом и пропитанных уксусом, говорил о своем намерении сменить главнокомандующего Восточной армии. Он хвалил любезность Мену и приятные его рассказы [95] .
95
Вот краткая справка о генерале Мену. Известно, что во время революции он уже давно служил. Он много путешествовал и вывез из Индии вкус к рассказам, которые изобретал очень забавно, но на которые никак нельзя было полагаться. Этот самый генерал Мену, маркиз Мену, заявил в Законодательном собрании 19 июня 1790 года представителям арабов: «Господа! Аравия дала Европе первые уроки философии; теперь Франция принимает на себя обязательство заплатить свой долг, наделяя вас уроками свободы». Он начальствовал над республиканскими войсками и был разбит под Сомюром вандейцами. Тринадцатого вандемьера он руководил войсками в Париже, но тотчас вышел в отставку. Мену был уже не молод, но страсть к приключениям заставила его тотчас, как только он услышал о походе в Египет, проситься туда, и он участвовал в этом походе. Когда после битвы под Гелиополисом Клебер был убит, командование досталось Мену как старшему летами, и он искусно управлял делами, пока руководил армией. Он был остроумный и совершенно светский человек; но этим напоминал генералов госпожи Помпадур и госпожи Дюбарри, которые очаровывали за ужинами и были стыдом для армии. Аберкромби с восемнадцатью тысячами англичан совершил высадку на берег у Абукира. Мену проиграл битву под Канопом, а с нею и Египет. Возвратившись в Европу, он даже не мог утешить себя тем, что заключил Каирскую капитуляцию: это сделал генерал Бельяр. Мену, запертый в Александрии, не общался с армией; им подписана только окончательная капитуляция. Тем не менее Наполеон принял его в Париже хорошо и назначил главным правителем в Пьемонте.
— Но, — прибавил он, — это не служит к пользе главнокомандующего. Клебер со своими циничными разговорами и грубыми манерами был бы гораздо полезнее для Египетской армии в теперешнем ее положении.
Наконец, после долгого молчания, он стал как будто говорить сам с собою:
— Ренье?.. Дама?.. Фриан?.. Нет, его не надо… Бельяр?.. Это дитя, но храброе дитя… Старый Леклерк?.. Нет… Ну, видишь, Бертье, опять-таки всех лучше Абдалла-Жак Мену! Только надобно дать ему хорошего начальника штаба или, лучше сказать, второго главнокомандующего. Надо выбрать…
Эти слова Первого консула как будто поразили Жюно внезапной мыслью.
— Генерал! Вы, конечно, знаете, что делать, — сказал он, — но я со своей стороны знаю, кого назначить на это место.
Первый консул посмотрел на него с вопросом.
— Я назначил бы генерала Ланюсса.
— О, о! Ты не злопамятен.
— И для чего же быть мне злопамятным, генерал? Я дрался с Ланюссом из-за глупой ссоры в игре, которая, впрочем, была только предлогом. Я полагал, что он не любит вас и разделяет чувства Дама…
— О, этот точно не любит меня!.. А его-то я и хочу назначить.
— Генерала Дама?
— Да. Ланюсс — человек с дарованиями и храбрый; Дама таков же, но как генерал он гораздо выше Ланюсса; сверх того, у него имеются дьявольские демагогические идеи. Он, так же как и брат его, состоит в связи с таким безнравственным человеком, который вредит даже тем, с кем видится как знакомый. Посуди, какова рекомендация такого друга, как Тальен! Я не люблю Тальена, этого злобного развратника… Оба Ланюсса — игроки, и это он воспитал их. Но Дама… О, это Аристид!..
Глава XL. Мальмезон
Я еще не говорила о Мальмезоне, а между тем туда ездили — может быть, еще чаще, чем в Тюильри, — все принадлежавшие к ближнему кругу семейства Первого консула. Теперь это место лишилось всех своих украшений, всех убранств, и потому я хочу описать его, каким оно было, когда госпожа Лекутё только продала его Жозефине Бонапарт, и каким оно стало при Наполеоне.
Мальмезон — имение богатой семьи, которая любила пышность и гордилась подражанием англичанам с их замками, — был уже прелестным жилищем, когда госпожа Бонапарт решила купить его. Сам дом был не так велик, как, например, Меревиль: он был размером с Морфонтен или Эрменонвиль; к нему тогда еще не пристроили двух флигелей, которые ныне выходят во двор.
Парк, несмотря на близость его к горе, довольно бесплодной, казался очаровательным. Нельзя представить себе ничего свежее, зеленее и тенистее той части его, которая граничит с дорогой и полем, отделяющимися от парка только рвом. Соседство реки, несмотря на то что парк располагался выше дороги и крутого берега, всегда придавало благодетельную свежесть кустам и деревьям, и в этой части деревни Рюэль все росло гораздо лучше, нежели в верхней.
Первый консул хотел по возвращении из Египта увеличить Мальмезон и его парк и потому просил соседку свою мадемуазель Жюльен, чрезвычайно богатую старую деву, жившую в Рюэле, уступить ему за любую цену парк, или, лучше сказать сад, отделенный от основного только проселочной дорогой. Это дало бы ему парк, размеры которого по крайней мере не заставляли бы его краснеть, глядя на великолепное поместье Жозефа.
У Бонапарта был свой отдельный садик, к которому вел мост с тиковым навесом в виде шатра и который заканчивался подле самого его кабинета. Там-то дышал он чистым воздухом, когда, утомившись от работы, чувствовал необходимость в небольшой прогулке, потому что в это время и в два следующие года он отдыхал не больше, чем требовала сама природа. Я упомянула о мосте: он был устроен как небольшой шатер и служил ему комнатой. Иногда он приказывал вынести туда стол и работал совершенно один. Бонапарт говаривал: «Я чувствую, что на воздухе мысли мои летают выше: там лучше им и просторнее. Не понимаю, как иные могут с успехом работать подле печки и без всякого сообщения с небом».
Однако он не мог переносить ни малейшего холода, не чувствуя тотчас неприятного ощущения. А потому заставлял разводить огонь в июле месяце и не мог постичь, как это малейший холодный ветер не беспокоит других так же, как его.
Во время моего брака в Мальмезоне вели жизнь, какую обыкновенно ведут во всех замках, если собирается там много гостей. Покои наши состояли из спальни, кабинета и еще комнаты для нашей служанки, как принято во всех загородных домах богатых людей. Мебель в них была самая простая, и комнаты Гортензии, подле моих, отличались только створчатой дверью; но и эти занимала она, кажется, уже после своего замужества. Паркета не было нигде, и это изумляет меня, потому что я знаю, как госпожа Лекутё сама любила изысканность. Двери из всех комнат вели в коридор, оставляя направо половину госпожи Бонапарт и небольшую гостиную, где завтракали. Этот коридор, очень тесный и выстланный каменными плитами, вел во двор.
Поутру вставали в какой угодно час и до одиннадцати часов, обыкновенного времени завтрака, могли делать, что хотели. В одиннадцать часов собирались на первом этаже правого флигеля, в небольшой, очень низкой гостиной, которая выходила окнами во двор. Мужчины не приходили туда (так же как и на завтраки в Париже), исключая разве Жозефа, Луи или Феша. После завтрака разговаривали, читали газеты, приезжал кто-нибудь из Парижа на аудиенцию, потому что, несмотря на строгий запрет Первого консула госпоже Бонапарт как-либо влиять на общественное мнение, она давала аудиенции и исполняла просьбы. Хотя гнев мужа заставил, помню, ее плакать, и очень горько, за то, что она сделала надпись на прошении о покупке лошадей. Впрочем, она думала, что сделала хорошо: человек предлагал две или три тысячи лошадей за цену, которая была гораздо ниже поставочной в министерстве, и дело казалось чрезвычайно соблазнительно. Но Наполеон ясно видел, что значит эта внешняя выгода для государства. Он понял, что существенная польза останется только для округа Мальмезон и особенно для Рюэля… Он знал все эти ухищрения, и строгое прямодушие заставляло его ненавидеть и преследовать их так, что к концу его царствования уже редко встречались жадные взяточники, истинная язва для государства. Госпожа Бонапарт не была столь дальновидна и даже никогда не анализировала, что может выйти из покровительства тому или другому. И если этот человек со всей возможной вежливостью подносил еще жемчужное ожерелье или рубиновый браслет, особенно через Бурьена или какого-нибудь иного друга, то прелестная вещь эта казалась ей слишком далекой от конюшни или связки сена, и Жозефина никогда не думала, с какого прииска шла она.