Чтение онлайн

25 июля.

Пятница. Рано утром сквозь сон слышу: рычит Кисаня; сидит под кроватью; еле вышла, с трудом ступает, опухоль на брюшке сильно отекла. Видимо, дражайший сосед ее хорошо огрел третьего дня, когда она принеслась домой совсем обезумевшая. Очень мы с Алей испугались. Сидим весь день дома. После завтрака до обеда дремал у себя на диване, просматривал «Науку и жизнь». Но после обеда, приятно отдыхаючи после вчерашнего, все скопились под кленом. Волчонки без конца слоняются по лужайке: заболевший Стась хнычет, Боб, Манька не знают, что с собой и дитей делать, Копель озадачен внуком и Фирой, которая после приезда с работы, под действием новых лекарств, спит без конца…

Мы с Алей очень болеем за Кисаню, которая отлеживается в «джунглях». День знойный, висит густая, к вечеру ставшая влажной жара, в небе ползут кучевые облака, но так медленно, что почти незаметно их движение. Так что день получился не ахти какой…

26 июля.

Суббота. В 5 утра был на веранде. На востоке небо только начинает золотеть. Стоит легкая дымка. Молчание полное, нерушимое. В 9 часов встали. Аля охотно (!) согласилась идти со мной к батюшке и матушке насчет 9 августа.

Вышли в 11.30. От Кургауза по Нурмэ. Всегда радостная мне дачная «сиверская» тенистость и запах влаги. В канавах даже в эту сушь стоит вода, затянутая могучей, ярко-изумрудной ряской. В электромагазине купили столь нужный нам складной походный стульчик с маленьким рюкзаком.

Часок у батюшки и матушки на веранде. Батя в домашней обстановке кажется бодрее, менее постаревшим, но плачет о судьбе своей… Как всегда, здесь ласка душе, от всего такого своего, дорогого, последнего… Аля подарила матушке японскую вазу, которую та очень оценила, потом рассказывала о зиме, о Японии… Договорились о 9-м. Вышли на море, свернули к маяку. Пляж и море кишат и кипят массой загорелых тел, взлетающими мячами, пестротой ярких трусов, разноцветных бюстгальтеров, арбузными животами, неистовыми буферами грудей и задниц… Но небо, море и его дыхание синеют и дышат так мощно, что заставляют не замечать всего окружающего, и каждый, если захочет, может себя ощущать единственным, парящим наедине с небом, морем, в их первозданной, пронзающей чистоте. Повстречали лежащих на пляже Копа, Фиру и няню. Потом у маяка поднялись по лесенке и посидели в тени и прохладе на скамейке над обрывом пляжа. Идя домой, мимо Пигулевских, вышли к реке. Долго сидели на бревне у берега и неотрывно наблюдали, как отбывали, прибывали рычащие моторки — разноцветные, разносистемные; как они проносились вдали, исчезали в Россони, не оторваться было от того, как хозяева их выводили на простор реки, как заводили; кто бережно, кто лихачески, кто потихоньку, медленно ехал, у кого мощный мотор задирал нос лодки высоко над водой, оставляя за кормой пенный вал.

Аля: «Могу без конца смотреть на это». На сей раз у нас обоих не было чувства зависти к береговой отрезанности от водных далей, т.к. тут же, недалеко, стояла наша скромница — весельная лодочка, которая так ходко свозила нас третьего дня на самое Тихое озеро. Дома были около 4-х. Обед. Короткая дрема. Сел писать дни. Кисы вышли гулять. Кисане лучше, но опухоль очень велика. Повеяло прохладой. Аля ушла к Норе за какими-то делами. Приходила Шура, принесла белье. Заглядывал Коп, мешал писать, но не подолгу. Сейчас 8. Аля пришла с Мишкой. Уселись под кленом. <…> Вечером Аля стала готовить обед. Отрываю ее часто т.к. кошки, то одна, то другая, норовят удрать в соседкин огород. Сидели с Копом на площадке у веранд, покуривали. Тонкие сумерки. Аля в кухне зажгла свет. Люблю этот час, когда гаснущий свет раннего вечера почти равен первым бледным огням, затепленным в домиках.

Около 11-ти Копа тревожно окликнули от Ждановых: у маленького опять выскочила грыжа. Коп едет с ним в больницу. Уже стемнело, а окна у Ждановых еще долго тревожно светились. 11.40 зашли Нора и Миша, оставил их с Алей на веранде — пошел спать.

27 июля.

Воскресенье. Опять Кисаня проснулась здоровая, «позавтракала» и исчезла. Вернулась же неизвестно откуда около часа дня совершенным инвалидом, почти не владеет задними лапками, кровит. Пока ее не было, Аля убирала комнаты. Ну и когда вернулась, ясно что было… День палящий, давящий. Ползут мутные, низкие, бесформенные облака. Барометр все на хорошей погоде?! В 2 часа пообедали втроем с Копом и на веранду. В 2.40 зашуршал дождичек, зачастил, стал гуще и, ровно и сильно нарастая, полил отвесным ливнем. Грохнул сухой, короткий удар грома. Слепо блеснула молния. Долгий раскат, нарастая, оборвался трескучим ударом совсем над головой… Разлился по простору неба гулкими перекатами. Каждый удар — все дальше, все реже, позже (после молнии) мягче и просторнее. Ливень был недолгим: минут 20–30, но хорошо промочил зелень и омыл травы и деревья.

Пришла, еле-еле шевелясь, Кисаня. Усадили ее на подоконник на чистый, освеженный воздух. Так она плоха на этот раз, что не чаем и увидеть ее выздоровевшей…

С Фирой окончательная беда: заявила Копу, что в таком виде не может идти на работу, сознание чего доводит ее до полного отчаяния, — мертвый круг. Посоветовал Копу перевести ее на бюллетень и тем насильно вывести ее из тупика.

Вечером Коп с Муськой возят дрова в сарай. Аля и пришедшая после отъезда Мишки Нора тоже повозили тачечки с дровами. Я, сидя на веранде, почитал великого Бунина. Вечером Нора у нас пьет чай (с головной болью). Вспоминали книгу «Сто лет одиночества», а потом вновь, как когда-то, утешительно усладились воспоминаниями о балете. Сидим на веранде. После грозы небо не очистилось, и вечер наступил затученный, темный, затаенный.

28 июля.

Понедельник. День Владимира. Как и предсказывал барометр, утро безоблачное, жаркое. После завтрака Аля пасет Кисаню в сосняке. Снес ей туда гамак и сам там водрузился. Кисане много лучше: побродила, улеглась в тени. В 11 пошел в церковь. Господь послал удачу: подошел к церкви в тот момент, когда начал выходить крестный ход. Очень много людей вокруг крыльца, в том числе Пигулевские. Вновь, как и прошлый раз, несколько капель святой воды и мне оросили голову и лицо. Морем прошел до маяка и посидел на скамейке над обрывом, где в субботу были с Алей. Дует плотный, порывистый, но, как ни странно, теплый ветерок с северо-востока. Людей сравнительно немного: и все больше не у воды, а у скамеечек (особенно титястые и брюхастые). На обратном пути встретил Копа с Муськой. Домой мимо «межколхозного» санатория, новой кухни Петра Васильевича, мимо далеких и близких «воспоминательных» мест (Федин), по «Бродвею» и за аптекой, — первым парком, мимо Кургауза — по Лесной. Стало очень жарко. Солнце печет вовсю. Шел тихо и бережно. К 2-м дома. Обед. В спальной повешен тюль на большом окне. Дрема. С Аленой, Кисаней, которая значительно бодрее, и Норой — вкруг гамака, в «соснах». Кисаня погуляла, сделала все дела и расположилась принять участие в беседе и подремать. Ненадолго «ввалилась» Муська со Стаськой, и Кисаня, не вынося их галдежа, брезгливо отошла от Али и Норы и улеглась около меня, как овчарка, положив головушку на белую туфельку передней лапки. Я записывал дни.

Ветер стал крепчать, налетать порывами, нагнал тучи, и мы все смылись домой. Упало несколько капель дождя, посвежело. Тучи ушли, оставив в бледно-голубом небе легкую прозрачную дымку. (В церкви: еще и еще об избавлении от лукавого: если и бываю обижен сейчас измученной Алей, то первым обидчиком ведь был я, да еще каким и еще как!!! Не забывать этого никогда!)

Дописал дни на веранде. Кисаня на окне. Приехали Коп и Фира, оформившие бюллетень Фиры. Сижу на веранде с Буниным. К вечеру опять нахмурилось. Аля постукивает в комнате, пытается накачать велосипед. Пошел помочь, но безуспешно.

Нежданное появление Эстрина, не то с почтением, не то с расчетом попасть к Копелю (с пальцем). Свел их. Коп повезет его завтра «на грязи». Прошел тихий дождик. Рано потемнело, все разошлись по углам, задернул дома шторы, зажег свет. Сижу на диване с Буниным. Уютно, тихо, светло. Проем двери на веранду чернеет совсем по-осеннему.

29 июля.

Вторник. В 10 часов Пигулевский, Эстрин с Копом уехали в лечебницу. Солнце. Очень холодный ветер. Плывут кучевые облака. Потом сидели с Алей и Копом и неким Борисом (очередным Коновым дружком, чинившим Копу велосипед) на крыльце, беседовали о лодках, моторках.

В 2 часа закусили и с Алей пошли в «центр» покупать ей ремешок для часов. Кроме ремешка «оторвали» яиц в ларьке, эмалированное ведро (редкость), писчую бумагу, конверты, трубку Копу (в нашем газетном киоске на Айе), подсвечник…

Заходили к Синёвым, к славной, милой Наденьке (Антонины Васильевны и Александра Петровича не было), на их участок, разгромленный строителями соседнего «начальственного» коттеджа… Сел на ступеньки. До чего же хорошо! Близкое все! Свое! На обратном пути — долгонько в парке у пруда. Знакомство с мальчиком Юрой, каких уже сейчас нет: нежный, воспитанный, синеглазый, взахлеб упоенно рассказывающий о насекомых, под мышкой книжка о бабочках. «Сколько тебе лет?» Твердо: «Семь». — «Тебе надо сачок». Так же твердо: «Будет!»

30 июля.

Среда. Безоблачно. Жарко. Утром опять Норка. Мыла посуду. Алена готовит обед. (О Людвиковской). Коп усиленно тянет на реку. Сел на веранде готовить снасточку для «дорожки» на плавучую блесну. Решили ехать всем на двух лодках. Но идти никуда не хочется.

До обеда с Алей в сосняке пасли Кисаню. «Нападение» ее на старую черную овчарку, скромно уступившую поле боя. Коп около раскладушки под кленом — около Стаськи. После обеда глубокий сон на диване. Встал, надо идти на реку: Коп ждет. Но отказался. Поднялся сильный ветер, и очень неважно себя чувствую: все сидел бы да сидел (желудок нет-нет да скулит, голова, рецидив на ягодице, вялость, а главное, полная нескоординированность в душе… Ни намека на осмысление всего текущего… качусь изо дня в день… И все курю, хоть и чувствую каждую минуту губительность этого).