Чтение онлайн

По Айе, мимо рыночной площади — в парк. Застряли было у магазина, Алена углядела на прилавке колбасу, сардельки, но пошел обеденный перерыв и ждать надо было 20 минут. В парке посидели у беседки в запущенном уголке, где пригревало солнышко. Над прудом носятся, взмывают на ветру, падают до самой воды чайки.

После обеда спали. (Слава Богу, голова у Али не болит, просто отдыхает.) Около 7-ми приехал из Таллина Копель. Короткий ливень. В 8 час. послушали радио (Козловский). Принесли от Фиры лещей.

Вечером — солнце. Блестит мокрая трава. У катитки Аля, а по ту сторону забора — старушкин щенок. А из-под скамейки у веранды, сделав большие глаза, на них глядит готовый к бегству Тихон.

Чай. Прочел несколько страничек (таких кровных) из томика Тургенева, найденного Алей в шкафу («Рудин», «Дворянское гнездо»).

Ночью (на сегодня), после того, как я чаевничал, а Аля сходила в одно местечко, сказал ей: «Поеду с тобой в понедельник». А потом так трепетно стало у обоих на сердце, что гляжу — Алена утирает простыней слезки… На пути Понимания, Освоения и Претворения в действие, на который мне удалось встать с недавнего (увы…) времени, единственным стимулом является, конечно, Аля. Любовь к ней.

Вылезание из немощи и физическое оздоровление (помимо нужности их вообще; отказ от курения, питья) в конечном счете тоже ощущаются мной как некий «подарок» Алене. И это чувство «подарка» тоже есть главный стимул в «одолении себя». <…>

17 июня.

Четверг. Ночью: в сумерках под одеялом четко очерчен Алин рельеф, а из-за него торчат Тишкины ушки.

Ненастье. Шторм. Дожди. Есть в непогоде и свое благо: не надо выбирать, куда пойти, и решать, пойти ли вообще куда-нибудь; можно безответственно сидеть дома, в тепле и дреме.

Записал день. Читал Тургенева. Алена принесла простоквашу. Стала чинить дверь на веранду, которая отходит.

Потом ремонтировала окно в комнате Т.М. (Т.М. жалуется на сквозняк). Последняя трудится над лещами, долженствующими появиться к обеду с гречневой кашей. Почти до самого обеда лежу, дремлю, засыпаю, выныриваю из дремы… Тишка на моих ногах лежит как грелка — крепко спит, вздрагивает. Алена копошится в своем уголке, наводит порядок на полках и в ящиках; починила заодно будильник; погодя, слышу, консультирует Т.М. на кухне.

За окном стремительно несутся тучи, раскачиваются, клубятся кроны сосен, налетает, шумит, гудит ветер.

Обед — лещи с кашей. Копель — по делам «сосновой горки». Предлагает принять Урма… Аля в 4.30 легла спать. Я — с Тургеневым. Молчание… и страх исподволь спирает дыхание… Господи…

В 5.30 голосок Али: «Долго я буду петь, чтоб ко мне пришел?!» Ели простоквашу. Потом гуляла с Тишей. Я — с Тургеневым.

В 7 часов после отдыха пришла Т.М. Заботливая беседа Али с ней об усовершенствовании ее удобств здесь. Потом Аля с блок-флейточкой. Немножко посвистала. И так это было мне — как родная ласка в самое сердце. А за ужином Алена наслаждалась — обрабатывала лещевую голову. И в заключение дня — веселые перспективы в части снабжения населения мясом…

18 июня.

Пятница. Серо. Прохладно. Сравнительно тихо. Почему-то после завтрака сильный «синдром», чем-то даже похожий на сердечный приступ: такой дикий пульс и дурнота. Крепко «отдремывался». Потом читали на диване газеты, казалось, что уже никуда не собраться. Но как-то незаметно все же собрались и решили пойти «до Петра Васильевича» в Дом отдыха, по поводу устройства туда Тамары Скаскевич. Побыв у него дома, вышли на море. Море сегодня серебристозеленоватое, пахучее, дышащее свежестью, неугомонно бурливое в крепком ветерке. Нигде — ни души. Шли легко, бодро. Посиживали, отдыхали. Проглянуло солнце. Вдоль пляжа стал подниматься, поплыл, заклубился легкий парок. Алена: «Благодать фантастическая, благодать вечная…» В итоге, глядь-поглядь, очутились у заставы — о чем сегодня и не мечтали! Хорошо отдохнули на последней скамейке, потом прошли на автобус и в 4.30 были дома. После обеда — дрема. Я встал в 6 часов и записал дни (вчера и сегодня). А Алена выползла в 6 час. 15 мин. Идет и ворчит: «А меня никто не прикрыл, а я этого не забуду, это учту» (шутя). В 7.30 Аля варила кашку Тише. Потом сидела у «меня»; продолжение разговора об «Алых парусах», начатый еще на море. Аля с увлечением говорила, какую она представляет оперу на этот сюжет: «И какой апофеоз!..» И о том, как бы эту оперу мог создать Чайковский. (Оперу «о воплощении мечты, о счастье».) Образ Ассоль должен быть выражен танцем. В 8.15 пошла в спаленку, позанималась до 9-ти. (В это время дом стал сотрясаться от ударов: Копель дробит бут для «декоративной стенки», которую Муська желает поставить около своего «альпинария»…)

После чая почему-то раздумался и об О.А.: о проблеме сопоставления оценки «настоящего» и оценки его же, но перешедшего в прошлое (ставшего прошлым). О различии «родного» и «близкого». О пристрастной (?) оценке О.А. последних лет. Поделился этими мыслями с Аленой. В ответ ее характеристика звеньев моей жизни: Марианны (!), Ольги Алексеевны, Инны и ее самой. Говорила взволнованно. «Я тебя расстроил?» — спросил я. «Чем ты можешь расстроить меня?? Ничем. Разве только смертью», — ответила она… 11.45 втроем в молчании ночи. Ночь и на рассвете: избыть, как??

19 июня.

Суббота. Дождь. На веранде протек потолок. Алена огорчилась. Да и я еще добавил, сказав, что Тишу не надо было сейчас привозить. Что, мол, я буду с ним делать в ее отсутствие, если он занеможет? («не хочу месяцем расплачиваться за неделю»). Мерзавец…

Кроме того, конечно, доставил ей неприятные минуты, когда вчера вечером заговорил об О.А. А Алена сама вся как паутинка, вся на ниточке; очень ей и то и другое было, конечно, больно и тревожно услышать (особенно мой «рецидив» на тему Тиши), хотя и не показала вида. В 1.30 пошла в свой уголок поспать. Но опять грохот раскалываемого бута потряс дом… После обеда спал тяжко, гнетуще, почти так, как бывало в городе. Грызусь своей мерзостью… Разболелись нервы… Аля покормила кашкой Тишу. Коп позвал меня смотреть фильм о насекомых.

Аля села позаниматься. Когда вернулся к себе, прекратила: не клеится. Пошла гулять с Тишей: дождя нет, посветлело, тихо. А я сел и хоть с трудом, но записал вчерашний и сегодняшний день, до сих пор. Сейчас 5 час. 30 мин. Предзакатный час сидели у дома с Копом и Бобом.

Вечер провели у Волчонков: сначала на пирогах с луком (по случаю Дня медиков), а затем у телевизора на «Дон Кихоте». За всем тем, что было на экране, передо мной (вернее во мне) проплывали вереницы людей, образов и тех минувших «Дон Кихотов», того целого мира, что давно минул, «претворившись» в сегодня. <…>

20 июня.

Воскресенье. Дождь с ночи. Аля затопила печь. Я полеживаю. Всякие мелочи: выдал Але денежки. Она у Копа уплатила за всячину. Читал газеты и т.д. и т.д.

В 3 час. посветлело, выглянуло яркое солнце. С 5.30 до 8 обретались на лужайке: то у черемухи, то у сарая на припеке. Прилетают горихвостки! Курсируют вокруг и Волчонки. Но Аля правильно заметила: как-то все устоялось и притерлось и толчея как-то перестала быть толчеей. Как-то стало семейно, общо.

Долго мучился вчерашним своим безобразием. Разбирался: что, откуда. 1) Как вообще я мог допустить какую-либо претензию, будучи тем, чем я являюсь??? Что заставило «забыться»? 2) Вспомнил, что не раз мелькала мысль о том, что Алин приезд на время, будучи связан с отъездом обратно в город, может нарушить мое хоть и напряженное, но все же довольно стройное Бытие здесь. 3) Ловлю себя на том, что последние 2 дня, когда вспоминаю о близком отъезде Али, сердце аж останавливается на миг, холод пробегает по спине…

Вот отсюда и вчерашний вечерний прорыв, и «боль нервов», и пр. Помнить: не допускать никаких «отрицательных» эмоций, а тем более их выражений.

Только Добро к Але, только забота. Только Любовь к ней.

4) Может быть, не надо из общения с человеком создавать «самостийного» дела, но общаться с человеком, только когда есть дело? Вряд ли это возможно… Да и вряд ли нужно?.. Да и в каком смысле это «дело» понимать?

Но Але всего этого объяснять и не надо: она все понимает сама.