Чтение онлайн

15 июля.

Четверг. Проснулся рано: во все щели сквозь занавески льется солнечное золото. Хотел встать, но… не раскачался. Алена проснулась вяловатая. Намечается поездка на лодке. Но в связи с появлением С. Болотина порешили, не откладывая, ехать сегодня же в Куремяэ. Алена срочно поехала за молоком, я сел записал дни.

12.40 — Болотин у калитки. Не доезжая до цели, остановились у магазинчика. Полуденная оглушающая тишина полей и дороги. Вскоре за поворотом показались главы собора и весь «корабль» монастыря. Подъехали к избушке тети Фени: две чужих тетки. Лидии Сергеевны нет. Та, что живет в ее комнате, как и большинство теснящихся вокруг Божиего дела, демонстрирует свою «причастность», «посвященность» и даже что-то говорит о «послушании».

Тетя Феня слезла со своего чердачка, где «нет мух» («уж я их бью, бью, а вот опять налетели»); запричитала на Алю и на меня. Сидели в ее кухоньке у окна. (По поводу кривой лесенки на чердак: «А я и сама кривая». Насчет памяти: «Помню: где завтракаю, туда и ужинать иду»; насчет своих сил: «Давайте поборемся! Как тряхну!» Насчет аппетита: «Как поработаешь — только уши шевелятся»; и «не все в жизни гладко идет; все есть клочок — где-нибудь да споткнешься…»

Та, что помогает т. Фене, насадила в картошку бобов. Тетя Феня недовольна, а поправить — сил нет…

Солнышко на столе. Алена выложила свои припасы и все, что надо. От тети Фениной избушки поднялись крутой тропкой в гору, к бывшему ржаному полю. Теперь на его месте золотится поле сурепки. В тишине, насыщенной медом, в солнечных знойных лучах, равномерно и мощно гудят бесчисленные пчелки. Вокруг монастыря протянулся новый сплошной забор. Широкие ворота покрашены только зеленым, под цвет куполов. Как ни странно, цементный забор своим видом не коробит и не мешает смотреть. Он как-то даже вписался во все окружающее. Во дворе около собора, вдали, тихо шла фигура монахини в черном своем длинном одеянии. И вновь, еще раз в жизни, пахнуло несказуемо близким, ожившим, воскресшим из ушедшего или, вернее, из уходящего…

Около 2-х были у матушки Силуаны; занята. Сидим на скамеечке под березой, ждем, когда уйдет некий молодой человек. Как и в прошлом году, собор во всем величии и покое наплывает на нас в небе навстречу облакам. Воркуют голуби. Матушка Силуана уходит читать псалтырь. Очень похудела. В лице ее сквозь мученическую женственность уходящей плоти приметно проступает Лик. (Проехавшая в машине игуменья Варвара). У собора. Вход, как всегда, перекрыт сеткой. Но на этот раз монахиня открыла одну створку, пригласила нас молчаливым жестом руки («проходите, проходите») пройти в храм. Свет в храме, золотисто-белый иконостас, чистота, благолепие, порядок; милосердная легкость дыхания; взор очей Владимирской Божией Матери, зрящей меня, как когда-то было в Сокольниках у Иверской. Казанская — строгая икона; сверкающая, лучистая риза иконы Успения Божией Матери — иконы храмового праздника; случайно встреченный Алей образ Серафима Саровского (его «шутка» над ней); в левом приделе Георгий Победоносец с копьем… Долго с Алей молитвенно вдыхали Благодать, будто погруженные в нее, сказали «спасибо» монахине, проводившей нас широко посаженными всезнающими глазами. На кладбище. Жаркое солнце. Ряды одинаковых серебристых крестов почивших монахинь. Чисто выметенный песок промеж них. В каждой раковине цветут свежие цветы. Около церкви могила игуменьи Ангелины. И тут, за гробовой чертой, они все вместе, соборно… Как это хорошо, как утешительно представить себя лежащим так — соборно… единая, святая, Соборная и Апостольская церковь… И она — и за гробом!

Заходили к многосотлетнему дубу. Прикоснулись к нему.

С кладбища, мимо спящего в машине Сережи, прошли к домовой церкви Шаховских. В тени деревьев, на воле, трапезовали постояльцы гостиницы. Заходили и на место, где когда-то была вышка. Посидели на травке.

В начале 4-го часа вернулись к тете Фене. Вновь мимо поля сурепки. («Поющее желтое облако», — сказала про него Аля.) В избушке т. Фени потрапезовали и мы.

А к 5-ти были у матушки Силуаны. О конце Православия… О старце и при нем состоящем, о чудесах его и чудесах святой воды. В 6 пошли ко всенощной. Когда проходили двором, ударил колокол — Благовест к вечерне… Благая Весть в Тьме вечерней земли. Поплыли вдаль мерные, певучие редкие удары… (служба; клир). (Аля около меня — солдатик Божий!!!)

В 6.30 уехали и около 8-ми были дома. <…>

17 июля.

Суббота. Ночью сильная, короткая гроза. Утро встало теплое, парное, в белесой, просвеченной солнцем облачности. С 11 до 3 были у Иришки. Сидели в благословенном саду Лидии Александровны. Был Андрейка. Пришла и сама Л.А. в голубом летнем платьице. Я пил чаек, состряпанный Пришей.

Дома после обеда и сна сидели с Алей за забором у калитки с Тишей, потом на веранде (листал Булгакова). Хмарь на небе все густела и темнела, пока к вечеру не обернулась дождем. «Копельё» отправилось праздновать серебряную свадьбу Фарберов (!!). Алену рано потянуло в кровать. Легли около 11-ти. Вставал около 2-х. Ночь темная-претемная, затученная и безмолвная.

18 июля.

Воскресенье. Серо. Тихо. Дождь. Неодолимая сонливость. После завтрака спал с Тихоном у Алены в углу. Потом на диване около Алены, которая перешивает юбку.

В 12 с трудом сел за запись дней (с 15.VII). Закончил в 2.30. Алеша — пошла легла: очень болит брюшко. За окном светло-серая слепая гладь неба, тишина и отвесный дождик. До обеда читал газеты. После обеда их получила Алена, а я поспал на диване. Потом посидел в кресле у окошка в спальной: смотрел, как в лесу поднимается, синеет и густеет туман, как срываются с иголочек хвои светлые капли, как пичужки перепархивают под дождем.

Перебрались на веранду. Аля — с французскими учебниками, я — с Булгаковым (грешно с моей стороны читать его для заполнения времени, а не специально…). К вечеру дождь перестал, а в 7 часов появились Гликманы. Сидели долго. До 11-ти. Уже совсем смерклось, когда ушли. Было просто и ненатянуто.

19 июля.

Понедельник. У меня «черное» и холодное пробуждение… За окном серо, тихо, но дождя нет. В душе — очередная безнадежица… Сижу сложа руки на веранде; Аля уехала к старичкам за молоком. К 12-ти приехала с добычей: в дальнем магазинчике «оторвала» хорошее мясо и какую-то особую колбасу (!). Приехала довольная и бодрая! Попросил ее дать мне еще раз поесть: получил лососину… (второй завтрак). Пришла Т.М. Тоже с добычей: половиной индейки. Я еще раз лег спать, а хозяйки занялись распределением добычи на хранение и потребление. Потом сидели на веранде. Появление Брагинца с рабочими на предмет ликвидации (пробивания) в люке дна. Дренажи не работают. Потом посидели у черемухи — любовались на начинающий становиться уютным и укутным наш уголок. Зеленеющую лужайку, повитый плющом сортирчик, окруженный частенькими, пушистыми сосенками, уголок забора, тропку, уходящую за угол.

После обеда спал у себя до 5-го часа. Встав, застал Алену у люка, рьяно помогающей дядьке, поднимающему из люка ведра с осколками бетона…

Долго сидел у большого клена, наблюдал житье нашего участка. К Але с доверием подошла мама неполноценного мальчика, которого Аля не шуганула, а, наоборот, как она умеет, приветила. Пришел и Юмка на нашу дорожку, улегся, дружески издали поглядывает на меня. Тихое солнце. Легкий северо-восточный ветерок. Голубое небо. Воздух мягкий, ласковый. Веет ароматом жасмина, влажной травкой. Носятся в вышине стрижи.

Незаметно прошло время: 6 часов. Пришел Коп. Включился в чистку люка. Я поел простоквашу. Сел записал дни. 7 часов вечера. Вечером втроем у Кисани. Аля тихонько постучала по сосне, позвала… Тиша в можжевельнике совсем рядом, сидит, чутко оглядывает, «вникает» в вечернюю тишь. Розовый огненный глаз солнца в соснах, сияние зари. (Дома Тиша, усталый, сразу уснул «без задних ног».)

20 июля.

Вторник. Бархатное утро. После завтрака я — под сиренью, Аля — за головомойкой. Пришла около меня сушить. От стриженной Копелем лужайки наносит тонкий запах сена. Тишь. Благодать. Сижу, в бинокль наблюдаю жизнь семейства голубей на дальней соседской крыше. В 11 часов — к Лидии Александровне. У нее Вера Александровна. Ее (Але) «кошачья новелла» минувшего года. (О киске, стучавшей «кулаком» в окно). Пришла с моря приехавшая Наташа с Андрейкой. Сидим с Ириной и Л.А. под навесом у сарая. Потом все перебрались в тень к сирени. Счастливое блуждание по нагретым огородным уголкам. Заглянул в сарай: чудесным образом пахнуло моей сундуковской избушкой… [в Тверской губ.].

А на горизонте над заречьем грудятся медленные кучевые облака. Сидели до 4.30. Обедать пошли к нам вместе с Ириной. После обеда и дремы нашел Алю и Иришу (лежащую на раскладушке) на веранде. Приходил Коп со Стаськой по конфеты. <…>

21 июля.

Среда. [День Казанской иконы Божией Матери]. Вышли в 10.15. Были на месте в 10.45. День знойный.

В церкви народа много, не продохнуть. Я немножко постоял и вышел сидеть на скамеечке. На крылечке — мой старичок, усач. Подсел Круглов. Бабка с внучонком — ждет причастия. В церковь я больше не входил: только подошел, слушал в щелку дверей «Верую» и «Отче наш». Алена наоборот: вошла, поставила свечечки и долго, до самого крестного хода, оставалась в церкви. Только на минуту выходила, присела на крыльце — «посмотреть, где ты»… «Приходишь невесть с чем и невесть где находишься. А потом — сосредоточишься и себя не ощущаешь: надо стоять — и стоишь; слушаешь, участвуешь». «Когда ставила свечечки, так они так трепыхались, — думала, погаснут…» «Батюшка молодец! Смело, ничего не боится. Возглашает прямо на весь мир!» (Это она о батюшке, как тот молился во время крестного хода: «Пресвятая Богородице, спаси нас!») Солнце золотило скромную желтенькую ризу батюшки. Сияло на лике Иконы Божией Матери, озаряло тесную кучку молящихся, с пением бредущих вокруг церкви. Хоругви и крест в руках Моти. Капельки святой воды и до меня долетели все же… После службы — с Алей на скамеечке. Подошла с просвиркой в руке: «Это мне Божья Матерь послала! я подошла к кресту, поцеловала, поздравила с праздником, а он — ручку в карман — и сунул мне просвирку» (Едино понимаем себя, — каждый в своем одиночестве).