Чтение онлайн

Но у меня — осадок: от недостатка сил вспоминается исполнение симфонии, как надсадный, тяжелый сон… (кроме того, сильно мешала, видимо, изменившаяся по сравнению с утром акустика зала).

Масса людей у меня после конца, кой-кто со слезами — Твердохлебов, старая профессорша консерватории, племянница Р. Вагнера (!), старик в слезах, махнувший рукой: «Лучше Никиша, да, это Фуртвенглер!» и т.д.

Дома — просмотр фотографий, снятых на репетициях, и прессы, присланной из Гамбурга. Бедная Жай опять копошится: укладывается, неутомимая и, конечно, тоже усталая до последней степени. Заходили: Боря Шальман (сговориться о чемоданах), Саркисов, Пономарев, Рита. Хотелось остаться спать здесь, но Л. гонит меня в «амбарушку».

13 июня.

В 6.30 утра телефон и голос: «Halb sieben!» [половина седьмого]. В 7 часов пришел «домой» — к Жаю. В ресторане у ober’а уже кормятся Пономарев и оркестранты. (Кофе, булочки, яйца, мешочки каждому на дорогу). Подсел к тем, к другим. Беседы о вчерашнем концерте. Вышла Л. Позавтракали, попрощались с оbеr’ом. Вышли с Пономаревым и Ритой поглядеть занимательные какие-то часы. В фотомагазине зарядил кассету, стало худо: слабость, живот… Один домой. «Прононс», бессилие, сердце. Лег в постель. Наперекор визгу, лязгу и грохоту улицы задремал.

Пришли Рита, Жай, Пономарев. Собрались. В 11.15 тронулись в Штутгарт. В обратном порядке проходят знакомые места: плоскогорье, горы, спуск в долину. День облачный, но яркий, порой солнце. Цветут в лучах травы. Кой-где уже косят. Видел майского жука. По склонам — как вошки — стада овечек. Вся зеленая земля вокруг — мне, как врачевание.

В 1.30 Штутгарт. Сворачиваем с автобана. Долго едем извилистым шоссе. Начинаются леса, вернее рощи: светло-зеленый, весенний дубняк, бук, ясень, цветущая белая акация. Незаметно въезжаем в город: среди деревьев появляются черепичные кровли, башенки вилл, домики в садах, балконах, беленьких ставнях. Немного плутаем. Потом останавливаемся: пансион «Ruhm». Мы с Жаем получаем светлую комнату во 2-м этаже, с окном во всю стену, выходящим в густой сад; в окно подувает ветерок и доносятся голоса птиц.

Пономарев, Рита и Жай едут в центр. Я — сразу в мягкую, чистую постель, под перину. Сквозь дрему — щебечущие голоса детворы, сочное пение дроздов. В 4-м часу зашел с репетиции (уехавший вчера утром из Мюнхена, чтоб хоть как-то поспать перед концертом) Курт. Быстро ушел обедать и спать. Я встал, спустился в садик. Л. вернулась около 5-ти: не попала ни в лавки, никуда, а попала в послерепетиционную сутолоку. О ней забыли, и она долго ждала машину. Съездили с ней вдвоем в город за еще одним экземпляром бритвы «Филипс». Город — в глубокой котловине. По дороге туда надо миновать район вилл, парков, садов, расположенных по склонам; после чего попадаешь в знакомую сутолоку улиц с бесконечными витринами и пробками машин на перекрестках.

Дома хозяйка накормила меня овсяной кашей. В 7.15 проводили собранного и подобранного Курта на концерт. Потом немного прошлись по парку и к 8-ми сели на диване у своего окошка, впервые за 3 недели почувствовали себя мало-мальски в «своей среде» — не при параде, без волнений и в тихости.

В 9 часов легли; но скрытое возбуждение истекших дней не дает уснуть. Пропищал в темноте комар, хлопнула дверь, простучали за стенкой шаги… Жай, наконец, задышала сонно. Я остался один с мыслями и заботами: о силах (хватит ли?), о Карловых Варах (пришлют ли путевки?) и пр. Наконец, в 11.15 Курт с добрыми вестями. Пономареву же пришлось после концерта идти на прием к мэру города (ни я, ни Курт не пошли: неловко). Стало спокойнее на душе; принял «люминал», прихлопнул надоевшего комара — и погрузился в сладкий сон (кровать — как маленькая люлька!).

14 июня.

В 7.30 проснулся высланный. Пасмурно. В доме шевеление. Внизу, в столовой, завтракают наши; тут же и Рита, бледная и слабая, после вчерашнего своего приступа печени. Уютная, опять седая и опять румяная хозяйка с дочкой — беленькой «Маргаритой» на выданье — обслуживают.

В 9.15 — опять в путь. Неизменный дождь. Долго шоссе петляет среди густых холмистых лесов, спускаясь все ниже и ниже. Распахиваются поля. В дождливых далях маячат горы. Мелькают частые поселки, стада овечек, красно-пегих коренастых коровок. Кой-где пашут на волах. На волах — попоны (!). Здесь еще цветут яблони и бузина, трава ниже и жиже, чем под Мюнхеном. Горы приближаются. Цепляясь за вершины леса, ползут по ним клочья туманных облаков.

В поисках какого-то лекарства заезжали в старинный город Rottweil с замком над рекой, старинными стенами, киркой. В 1.30 — граница Швейцарии. Дождит. Ждем отставшие автобусы с оркестрантами. Проверка паспортов, трогательное прощание с Ритой и Лией; пересаживаемся из легковых машин в общие автобусы (легковые уходят обратно в ГДР). В суете чуть было не теряем чемоданчика с обувью. В 2.30 трогаемся. Еще пара контрольных пунктов (у одного из них на склоне у опушки леса, шагах в двустах, дикая лань, обернувшись, наставила на нас ушки) — и уютнейшими городишками, долинами среди густых лесов и молодых виноградников, вдоль пока еще совсем безобидных гор едем по Швейцарии.

В 4 часа — Цюрих. Бесконечное блуждание по городу, улицы не вмещают автобусов; никак по извилистым коридорчикам их не подъехать к гостиницам. Так крутимся полчаса, задерживаем движение, вызывая любопытство и улыбки прохожих (на автобусах надпись «Len. Philarmonic»). Город солидный, старомодный, дома скромные, полные достоинства. Нигде ни одной крикливой вывески, витрины. Наконец-то остановка; по косой улочке тащим чемоданы в руках. Крохотная площадь, куда vis-a-vis выходят фасады двух отелей, скоро загромождается десятками чемоданов. С комнатами путаница, трудности. Оркестрантов срочно кормят. (Ведь в 8 часов концерт!) Обедаем и мы. Получаем комнаты. Курт у себя — лежит; дирижирует вечером не кормленый: заказанный обед (и то только после моего побега в кухню) появляется у него в 7-м часу. В 7.15 Курт едет на концерт. Отправляю Л. с ним. Все, наконец, отбывают. Остаюсь один. Несмотря на усталость, звон в ушах и боль под ложечкой, иду посмотреть город.

Выхожу на набережную. На фоне светлого вечернего неба — шпили, башни города. Гулко бьет колокол большой кирки на той стороне. Широкая, зеленоватая гладь реки. Мосты в развевающихся флагах. Потоки машин, трамваи, толпы веселых, нарядных людей. Тут же — на воде — лебеди. Стая лебедей на свободе. Над рекой с кряканьем проносятся дикие утки. Парочка диких кряковых (в любом другом месте не подпускающих на выстрел) доверчиво подплывают к набережной, поглядывают глазком, ждут привычной подачки (!!). У одного из мостов большие сетчатые вольеры, где содержится коллекция всяких пород уток, простых, больших, маленьких, диковинных… Бетонными стрелками, параллельно набережной, тянутся пристани с массой причаленных наемных и «собственных» лодок, накрытых брезентом, разнообразнейших красавиц, блистающих лаком и моторами. Не переходя, пересекаю последний мост и выхожу на набережную Цюрихского озера, засаженную тенистыми (четырьмя рядами) каштанами. На воде озера в лодках, и тут же на набережной стоят любители уженья в белоснежных воротничках; белеют паруса яхт, бегут моторки.

На противоположном берегу в зелени садов, среди зеленых свечей пирамидальных тополей, по холмам часто рассыпаны домики. За ними в вечерней дымке высятся смутные Альпы, со стелющимися по ним полосами тумана. Вдоль набережной — скамейки. Пары молодежи — откровенно влюбленных, пары седых, чинных старичков. Поднимаюсь в город. Узкие, темноватые, в садовых оградах, улицы. Видимо, район особняков. Почти безлюдно. Пахнет вечерней травой, влажной листвой, немного хвоей. Сумеречно и тихо. Совсем темнеет. Еще выше, в густеющих сумерках загорается свет в окнах, зажигаются рекламы отелей, начинают сиять богато-скромные огромные витрины «бьюиков», «шевроле» и др. Ярко освещенное здание «Neue Zurich Zeitung». Вновь выхожу к набережной. Темнеет. Разноцветно горят надписи, витрины; молча, не сигналя, скользят машины: на перекрестках почти нигде нет регулировщиков или светофоров. Стремительные машины, как вежливые люди, выжидают, уступают дорогу… никаких пробок, никаких заторов. В воде зыблются и отражаются разноцветные рекламы; на противоположной стороне — дома и огромная кирка ярко голубеют, освещенные прожектором. К 9-ти движение стихло: площади и улицы уставлены сотнями машин, ожидающих хозяев, где-то нашедших свой вечер. Высоко в небе, за тонкой облачностью, висит кажущийся мохнатым серп месяца. Такой был над Непрядвой, наверное… Перехожу мост. Попадаю в сеть старинных, извилистых и крутых, с трудом пропускающих машину, улочек. Здесь малолюдно, но витрины также ярко освещены. В верхних, темных этажах сумеречно поблескивают стекла маленьких окон, белеют занавески. Очень тихо.

Удивительный город. Город естественного достоинства, уважительности, благородства, ни разу не поколебленных устоев. Ничего общего с кичливым Гамбургом, ни тем более с «временщиком» — Западным Берлином. В 10 часов вечера с сильной болью в желудке, которой все время старался не замечать, пришел к себе в гостиницу. Проглотил лекарство, принял хвойную ванну, лег в постель с Томсоном. За окном шарканье шагов, голоса, смех, восклицания, иногда пение: точно гриновский Гель-Гью. В 11 час. — телефон: Жай. Скоро приехали. Концерт прошел блестяще. Был Хейфец, Клемперер, успех, играли хорошо. В 12 часов заснул как мертвый.