Чтение онлайн

13 июля.

Пятница. К 10-ти утра — к Копецкому, в «Пуп». У отеля окликает улыбающаяся, как всегда, немного экзальтированная, но сердечная и «своя» Марта. Из-за столика у входа поднимается и радушно приветствует нас Копецкий. День жаркий, но мы сидим за столиком на улице. Большой зонт мало спасает от жары. Подходят какие-то корреспонденты, редактор нашего «Огонька» (Кудреватых), киноактриса Соколова, чешский профессор-химик, другие лица. Копецкий все тот же: мил, весел, неутомим, несмотря на свои 60 лет, неиссякаем в речах, темпераменте, знакомит, занимает. К 1 часу дня приглашает присутствующих отобедать. Переходим в небольшой парадный зал отеля. Лакей, коктейль, вкусный обед, земляника со сливками, фарфор, золотые ложки, ножи и вилки. Усталые от все же не очень непринужденной беседы, около 3-х прощаемся. Вопреки зною, идем с Л. на неизменную «воду». Вечером тушим свет в 10.15 и неукоснительно засыпаем. (Вообще, ложимся здесь не позднее 11-ти).

14 июля.

Суббота. Сон про Абендрота: сидим тесно рядом. Он показывает с партитурой, как надо исполнять «Свадьбу Фигаро» (увертюру). Подмахивал. Внезапно sobino piano [внезапно тихо] в одном месте. Общая свобода отношения к тексту.

Встаем в 7 часов. Очередной «трудовой день». <…> С 12 до 2 переписывал из чернового блокнота свои путевые заметки, которые вел во время поездки оркестра. К 2-м — опять на «воду». Около 3-х встречаемся с очень милыми своими соседями по столу (врач Дульцин с женой) за обедом. После обеда забежала к нам Плисецкая, занесла пригласительные билеты на прием, устраиваемый советской киноделегацией. Идти очень не хочется, но придется. В 4 часа пришла Марта, села за изучение рецензий по нашей поездке. После жаркого утра разразилась могучая гроза и ливень. Из низин, навстречу ему, начинает клубиться теплый туман, ползет по потемневшим склонам гор. Около 12-ти ночи «сборы» — иду на прием. Ссора с Л. (ее очередная головомойка). Буря. Воет ветер.

В 3-м часу ночи, измученный тоскливой натянутостью и непривычно поздним часом, убежал с приема. Пешком домой. Тьма. Хлещет дождь. Иду с фонариком. Дома свет, Л. не спит еще.

15 июля.

Воскресенье. Тяжелая реакция на вчерашнюю ночь. Разбит, не выспан, болят нервы. Вечером смотрели очень хорошую аргентинскую (фестивальную) картину «Каменный горизонт».

18 июля.

Среда. В 6 часов закончил переписку «гастрольных нотаток» (по 1.VII).

20 июля.

Пятница. Вечером — на кинофильме (французский фильм) «Если парни всего мира». Очень хорошо. В 6 часов пошел за папиросами. На «воду» еще рано. Свернул по улочке, идущей за домами, — расположенными по зеленому склону над городом, — такими нарядными со стороны фасадов. Во всех подробностях открылись «задворки» действительности здешней, весьма поучительной. Как часто бывает, через наглядность многие накопленные впечатления обобщились (капиталистическая сущность любого «устроения»; капиталистическая психика любых правительств; их различие и вероятное будущее; обстоятельства, им способствующие и противостоящие, естественность и насильственность порядков их и т.д. и т.д.). («Тотальность» и естественность).

21 июля.

Суббота. После грозы 14-го погода так и не может наладиться: сумрачно; солнце только изредка; холодно; перепадают дожди, сильные ветры. А сегодня, невзирая на холод, была днем гроза. А в 20-ти км отсюда… выпал снег.

22 июля.

Воскресенье. Уехали Дульцины. После обеда появилась измученная Нина Черкасова. Вечером сидели у нас.

23 июля.

Понедельник. Поиски хоть какой-нибудь мелочи для Л. к завтрашнему ее дню: нет ничего, чтобы «душевно» захотелось купить. Наконец, нашел голубые вязанные перчатки.

24 июля.

Вторник. Л<ютик>ин день. Как снег на голову — утром столкновение с ней. (Л. «упорство», букет, стол, «стул», шум в коридоре и прочие пустяки, в конце концов…) Полдня искал возможность сгладить. Только на пути к «вечерней воде» немного наладилось (подождал ее в вестибюле внизу). Что бы ни было поводом, я не должен был сегодня огорчать ее ни единым словом. Когда, Господи, я буду владеть своими побуждениями, хотя бы предвидеть их проявление…

Целый день дождь, туман, темнота, как осенью. Вечером у нас после ужина Лев Матусевич, Вербицкая, Ал. Ос. с женой и с приятелем. Принесли букет роз. Красное вино, пирожные.

25 июля.

Среда. Вот уже дня три «приступил» к бросанию курения. Делаю это безвольно и бездарно. Л. сегодня после завтрака — уходящая на гимнастику с лицом «тети Полли» — знает, что закурю… когда уйдет, а я — с самочувствием Тома Сойера, собирающегося сблудить и знающего, что тетя Полли это знает… И смешно, и глупо, и стыдно. После обеда Л. ушла. Я вынул папки с письмами, программками, проспектами и прочими памятками за поездку. Почти 2 часа я с увлечением все просматривал. Сейчас — «с птичьего» полета — видно, как содержательна и богата впечатлениями была поездка. За окнами — серо, свистит ветер.

26 июля.

Четверг. Солнечный, хотя ветреный день. Впервые воздух ласковый и теплый. Пошли с Л. в горы: мимо «сталинской вышки», к Трем крестам. Пронизанные солнечными зайчиками, изумрудно светящиеся леса. Березовые рощи. Легкий живительный воздух. В голубой дымке — противоположные горы, зеленеющие дали. Белочка, бегущая древесной своей дорожкой по вершинам деревьев. Крутые склоны, уставленные пепельными стволами вековых грабов. В тенистых местах — сырые дорожки, затянутые изумрудным, скользким мошком. Высоты, нависшие над игрушечными улицами игрушечного Карлсбада. Наш с Л. страх высоты и пространства. За время нашего пребывания здесь цвела и уже начала отцветать липа. На бузине закраснели ягоды. Зацвел, обильно цвел и уже осыпался жасмин. Зацвел в горах иван-чай. Знакомым, родным, медовым духом веет от цветущей кой-где на полянках белой кашки. На обратном пути — «на воду». Дома обед и прием у доктора. После обеда неожиданное появление милых Бориса Пиштеллака с женой из Праги. Вечером на бразильском фильме. Плохо и непонятно, хотя заведомо «реалистично»: передовое искусство!

27 июля.

Пятница. Вставал в 5-м часу. По еще сумеречным низинам таится туманная неизвестность утра. А высоко, в уже светлом небе, повис золотистый пузырек ущербного месяца, утверждающий, что все в мире по-прежнему и что новый день давно настал.

После обеда поднялись с Л. на фуникулере к Бенешовой вышке. Оттуда пешком по вьющейся по склонам дорожке спустились к 7-ми часам «на водопой». Шли «по-моему»: часто присаживались. Слышали скрипучие разговоры соек в чаще. Встретили компанию ребятишек в сопровождении овчарки — собирающих чернику. Слушали доносившееся из-под камня тонюсенькое верещание семьи мышат. Внизу на бульваре, где происходит ежедневный «фестивальный ход» чехов, тихо посидели — наблюдали за парочкой воробьев, кормящих птенцов в гнезде, устроенном под карнизом одного из окон 2-го этажа, над самым многолюдным местом. День по-вчерашнему теплый и солнечный. Вечер были дома. Зашла Нина Черкасова, Вербицкая, улетающая завтра в Москву, Ал. Ос. с женой, профессор Шабад.

28 июля.

Суббота. Солнечное утро скоро потускнело. Небо затянулось. Поднялся ветер. (Который уже день опять плохо с головой: муть, побаливает, намеки на головокружение; особенно в первую половину дня, как бывало весной… Что ж, после всего, что было, оно не мудрено.) В 6-м часу вышли с Л. Заглянули в «обходный дом» по поводу обуви для А. Животова: нет ли № 42,5. Оттуда церковь. Прошли в уголок. Сначала — трудность приобщения. Растерянность. Несобранность физическая и душевная. Нестройный, мешающий 4-голосный хор. Батюшка с кадилом у образов. И в наш уголок. Близкий его поклон Л. и мне. Л. со свечкой к Николаю Чудотворцу. <…> Свеча у Н. Ч. клонится, того и гляди упадет: Л. второй раз к ней. Долго все лишено значения. Плоский свет… убогость… Вдруг — ведающий взор Божией Матери рядом, со стены, как там, у Иверской… Появление матушки. Ставит свечки. Уступаем ей уголок. Женщина со свечкой к Серафиму Саровскому. Поставила. Отошла. Падение свечи. Ее неугасший на полу огонек: матушка поднимает, ставит. Постепенно: образа на иконостасе: Христос, Божия Матерь… Всевидящие… Те — как в детстве, те, что в детстве. Дома… Церковь, всегда Дом. Дом, к которому, кажется, утрачены тропы. Постепенно раскрывается, распахивается мглистая глубина храма. Огни лампад теплеют… Хор стройнее, мягче. Возглас священника у врат: «Мир всем!» — и торжественность скромная совершаемого. На середине — столик. Серебро чаши. Пять хлебов; три огонька свечек над ними; «…хлебы, пшеница, вино и елей…» — благословение заботы человеческой, земной!.. Трепетное тепло, мгновение нерушимой огражденности души, как бывало в детстве… Церковь — Дом. Всегда научающий, напоминающий: «Ты можешь быть Дома везде, всегда».

Сумерки. Ярче огоньки лампад, свечек, отсветы их на ризах образов. Великая ектенья: «…Себя и друг друга Христу, Богу предадим!»

На улице густеют сумерки. Клубятся тучи в горах. Отдаленный гром. Накрапывает. Все темней и темней. Молнии. Близкий удар, ливень. В колоннаде, у мельничного источника, толпится, застигнутая, вся русская «колония». Расходимся с Л. по своим источникам, потом вместе, тихонько, под дождиком, пешком домой. Вечером Л. на «Фиделио» [Бетховена]. Я — домой. Столкновение с наглядностью своего невежества… шок. Еще бы: падение с «высот» последних «достижений»!.. Опять, опять и опять: не цени себя оценкой окружающего!!! Ни «хорошей», ни «плохой». Это лишает тебя Правды, чувства: и своей малости, и своей неповторимости. В «успехе», помни, сесть завтра». В «неудаче»: «Как могу!»