Чтение онлайн

Поражает немецкая воля к жизни. В бивуачной своей жизни на разбитой земле они создают свой наилучший вариант ее, без всяких скидок на условия и трудности. То ли не хотят они жить, не радуясь жизни, то ли это неистребимая ничем дисциплинированность, — не знаю… Через вновь отстроенные стальные арки моста переехали через Эльбу на высокий ее берег, общим видом (виллами, стоящими по полю в зелени, мягкостью и ласковостью пейзажа) напоминающий склоны Карлсбада. «Заход» в гостиницу «Астория» был временным; скоро предложили переехать в район вилл за рекой на горе, носящий название «Белый олень». Места напоминают пражское «Старе-Место»; уютные улочки, сказочно чистые домики, пансионы и сады, сады — без конца. Машина остановилась около одной из вилл, с надписью на башенке «Felsenburg». Полный, благообразный, с седой шевелюрой, могущий быть профессором, хозяин-немец — ласков, уютен, предупредителен. Комнатки, постели, умывальник — белоснежны, сияют чистотой. Тишина. Поют в вековых липах дрозды.

Домовито пропел петух: старая немецкая сказка. Завтра в Дрездене начинается празднование 750-летия города. Весь город в флагах — национальных и городских. Поэтому на улицах особое движение, ажиотаж и приподнятость настроения.

…После обеда поехали в город, хотелось найти саксонский фарфор. Увы, в Саксонии его не оказалось. Есть нынешние изделия, ничем не похожие на старинные, какие мы знали под названием «сакс<онский> фарфор». Вечером были билеты на веберовского «Фрейшюца» [«Вольного стрелка»]. Пошли. К сожалению, у меня начались сильные боли: опять спазма. Высидели до третьей картины. Пришлось Лие искать такси, и срочно мы поехали домой. Конечно, под влиянием боли и нервов непростительно опять я разобидел Л. за то, что не отговорила меня пойти в театр и не убедила остаться дома, когда я колебался: идти или нет.

Несмотря на боли и ужасное самочувствие или именно благодаря им (так как музыку слушал и смотрел спектакль чисто аналитически да и со злобой) — многое неожиданно открылось мне в немецкой музыке, в сущности так называемой моцартовской гармонии, в вопросе происхождения и стоимости Вагнера, в «духе» немецкой музыки; вспомнил Глинку, не могшего принять веберовских V7 аккордов, ужаснулся неумолимой агрессивности лендлера [немецкий народный танец] в 1-м акте; его убийственная логика гармонических тяготений, голых, страшных… Не думаю, чтоб эти ощущения возникали только оттого, что у меня болел живот. Как, по-видимому, изжил себя жанр оперы! Как смешны страхи, привидения, эти громы, тьма и ужасы — в свое время казавшиеся откровением… и как… жалок показался Вагнер со своими гиперболизированными перепевами всего этого…

Но играют всегда точно, поют всегда вместе, всегда все стройно и чисто… но и только… средненькие исполнители выдали основу немецкого исполнительства: дисциплина и только дисциплина.

Вот почему мы здесь звучим от первоисточника: от творений искусства, как документов человеческой души (вспомнил Александру Дмитриевну Каменскую и ее беседу перед нашим отъездом 20.V).

Заснул в 11-м часу, спал без просыпу.

3 июня.

Встали около 10-ти. После завтрака — в саду, в тени лип и запахе скошенной сочной травы газона. Появился Боря Шальман с Картлингом. День не жаркий, серенький, с чуть просвечивающим солнышком. С 12 до 2 занимался партитурами Концерта Шостаковича с B-dur симфонией Моцарта. В 2 часа приехали из Лейпцига Пономарев, Саркисов и Курт. Началась расселенческая сутолока: мы перебирались на 3-й этаж в другую комнатку, где кровати подлиннее (вчера я спал на постели по диагонали) и где перед окнами колышется в ветерке молодая листва высоких лип. С 2.30 до 3 еще позанимался увертюрой «Свадьбы Фигаро». В 3 часа обедали всей компанией. Потом немного прошлись с Л. по извилистым улочкам в тени деревьев и садов. Встретились группы прибывших лабухов, расположенных неподалеку в каком-то санатории. В 5.30 поехали смотреть Дрезденскую галерею. <…> Встреча с «Мадонной» Рафаэля, вновь оказавшейся на родине в заново восстановленном здании, разбитым в войну. Сегодня ее торжественное открытие после водворения картин на родину.

Старые великие полотна, побывавшие в войну в Сов. России и вернувшиеся в Германию… На площади остовы невыразимой красоты дворца, Большой (лучшей когда-то в Германии) Оперы… Голос громкоговорителя… Толпа на площади вопреки всему празднующая 750-летие своего уничтоженного города. Мы с Л., не видевшие Дрезденской галереи в бытность ее в России и увидевшие ее здесь, в день открытия…

Долго сидел перед Мадонной… внимал Ее Молчанию… Смотрел на нее и на новые квадраты нового паркета… на новую толпу… Страшно все… Страшно…

В начале 9-го приехали с Л. домой. Я сел записать дни.

4 июня.

Каким-то образом немцы узнали, что сегодня день моего рождения. Во время завтрака за нарядно убранным, отдельным длинным столом — внизу, в ресторане, с открытой дверью в садик — появились какие-то представители от кого-то с цветами и поздравлениями. (От Жая утром появился маленький крольчатник, мышки; даже пономаревская переводчица поднесла резного, из дерева, крошечного пианиста за роялем; очень это все было трогательно, даже стеснительно. На душе стало как-то прозрачно, невесомо и трепетно, как в детстве.

Репетиция с 10 до 1. Концерт — в помещении Городского театра. Попытки администрации усадить оркестр на сцене, чтоб на места оркестровой ямы поставить 3 лишних ряда. Пономарев настоял на отмене этого, добился настила и вынесения оркестра вперед, в зал.

Дирижерская комната — в конце коридора за сценой, с роялем и письменным столом. Два окна. Одно — в узенький переулок, другое — на широкую площадь-пустырь, зеленеющую местами травой.

Для разыгровки сыграли № 1 из «Раймонды». Потом «Франческу» и Моцарта. Затем с Давидом Ойстрахом — Концерт. Акустика хорошая.

С 3 до 6 довольно благополучно дремал в тишине. В 6 часов, внизу, хозяйка собственноручно приготовила ванну, которая была весьма приятна и успокоила разболевшийся было живот. В общем, чувствовал себя сносно, но как-то несобранно: мысли и чувства все время разбегались и суетились. И так — до самого выхода. Тем не менее Моцарт очень удался. И весь концерт прошел с большим успехом. Был Конвичный, приходивший в антракте и в конце с восторгами: Моцарт «tip-top!», «Fantastisch!» и т.п.

После концерта пришлось ехать на прием министра культуры. Тут же в театре срочно достали утюг. Жай выгладила мокрую мою рубаху, и так, во фраке, я и поехал. <…>

Сидели до 2-х часов ночи. У себя — укладывались и пытались дремать, но это плохо удалось.

5 июня.

В 8 часов встал. Выглянул в окно: внизу под липами сидит Пономарь. Общий завтрак, прощание, надписи автографовграфов. Трогательный хозяин поднес (за вчерашний день рождения) мне вазочку с цветами. Обоюдные благодарности, пожелания и в 10.15 — тронулись на Берлин. Уже большая выросла рожь в полях и ходят по ней сизые волны. Кой-где кровавыми бабочками трепещут в траве зацветающие маки. В 12 часов брызнул дождик. Мирная земля — прибранные леса с аккуратно сложенными кучками сучьев и валежника.

В 1 час — Берлин. Контрольный пункт. Удивительный контраст между Берлином и остальной страной ГДР! В Берлине бушует бурная, непрекращающаяся диффузия, все какое-то «ненастоящее» и вместе с тем — агрессивно величественное и пренеприятное. В самой же стране мирно и дружно и устойчиво идет прорастание побегов новой жизни, подобных побегам от пня поверженного, но могучего дерева. Остановку сделали в санатории, где во время берлинских концертов жил оркестр. Сутолока машин, людей, чемоданов, погрузки. Нам для отдыха отвели комнатку во флигеле, в стороне. По пути туда встретился выводок только что вылетевших скворчат, с их знакомой всюду — и здесь, и в Тверской — одинаковой радостью солнцу, небу и восторженным, оглушительным верещанием.

Во время обеда опять появился представитель какого-то общества, опять с подарками на день рождения: книгами, альбомами, фото. В 3 часа тронулись в посольство за паспортами («кадр» нагнавшей нас Лии). В 4 часа проехали Бранденбургские ворота, в 4.30 контрольный пункт ГДР (из «демократического» Берлина без пропуска не выпускают и в ГДР!).

Опять знакомая зеленая, ухоженная земля, саженые соснячки, фруктовые, уже отцветшие сады, черепица крыш, поля ржи, опрятные пахари, лошади сытые, крупные, а борозды на пашне такие, что радуют глаз. Впереди идут три автобуса с оркестрантами, за ними наши оба «БМВ». Идем со скоростью 70–80 км. Автобан — как паркет стелется под колеса. Кой-где густые дубовые, березовые рощи. Мелькают бесчисленные, похожие друг на друга как близнецы, мосты и перекрестки. В 6.30 переехали Эльбу. Стали попадаться поля ячменя такого густого и с таким крупным колосом, что кажется, по земле раскинули полосы нежно-зеленого плюша. Вдалеке дорога то протягивается бесконечным полотном, то поднимается узкой шейкой и, как бы обламываясь, пропадает за холмами. В 7.30 проверка: въезжаем в американскую зону. Вереницы автобусов, грузовиков, легковых машин. Какой кошмар придумывают люди!! …А чернобыльник и черемуха за решеткой и колючей проволокой «границы» — точно такие же, что и в Тверской, так же кивают в ветерке вершинками, так же благоухают вечерним своим запахом…