Чтение онлайн

У памятного колышка на пересечении просек сегодня, в свою очередь, оставил отметину…

Может быть, все же прекратить жить?? Уйти к ней? В то, во что ушла она? Но ведь это будет концом и ее последнего (?) сегодняшнего Бытия во мне… А вдруг, как сказал Андрей Митрофанович, «все-таки вертится»?

Мимо «места гадюки», мимо повертки дороги к «дальним ландышам», мимо канавки, где собирала — не оторвать — маслята, через кладбищенский перекресток — домой.

Новая усть-нарвская свалка в лесу. Чайки над ней. Серые чайчата, в перевалку копошащиеся в отбросах, похожие на огромных вшей; туча сытых ворон, с карканьем поднявшаяся с сосен при моем приближении.

Пробуждение после обеда… Надо продолжать день, продолжать все… Невольно вслух: «Господи, когда же этому конец?!»

«Утешительная» беседа с Верой Михайловной [Шибаевой], сдобренная сообщением о гнусных, черных речах М. В. по поводу Всего Совершившегося…

Вот она, одна из тех, которые, по словам Инны, «намолили»…

Вечером у Рабиновичей. Много и человечно — об Инне… Вышел с ними к морю. Ненадолго. В 9 час. дома. В.В. на скамейке у двери за набивкой папирос. Рядом Пуська с внучонком, похожие как две капли воды. Как бы радовалась Она и на этих кисок! Как бы повторяла свое: «Посмотри, посмотри»…

4 августа.

С утра моросит. В 10 час. «на Болотине», в монастырь. Обложной дождь. По-осеннему низкие тучи. В ограде монастыря пустынно. Одинокие монашки. Почерневшие от дождя, заросший высокой акацией, увешанной желтыми стручками, домик матери Силуаны. Темная горенка-келья. В углу смутные лики икон; во всю стену полки, уставленные старыми книгами. Письменный стол у окошка. Огонек керосинки на табурете. Черные, все еще… молодые, глаза; до белизны бледное лицо Силуаны: «Принесли свое горе и отчаяние?..»

«Вера — это дар Божий».

«Вам еще много надо пройти». О значении самого факта произнесения молитвы (по поводу молитвы И.). О книге «явлений».

«Молитва о другом человеке „поднимает“ самого молящегося».

В пустом соборе входная решетка приоткрыта; прибирает монашка; позволила войти.

Ближе к алтарю — в золотой ризе — икона «Успения». Голос монашки: «Икона эта — чудотворная».

Обратный путь вновь в дожде и ненастье.

Возрождение уверенности в правомочности, более того, в необходимости молитвы. Но позже, дома, опять где-то в недрах существа шевельнулась и стала наплывать тоска по Инне, холодная, черная, необоримая, неизбывная… Поднялась к сердцу, завалила грудь, сжала горло, стала душить… и никаким криком не избыть… и никаким бегством не спастись…

После сна — вдоль реки к морю. На минутку к рыбачьему причалу. Здесь все по-старому: морщинистое лицо рыбака в будке, ловушки для миног, лодки, качающиеся на приколах… Даль заречья, горизонт взморья — в сизой дымке ненастья; неприютные, но привычно зовущие…

Шумливо плещущее, серое море, низкая серая толща неба…

За чаем, опять мука по Инне… И в это время приход Пуськи — вообще неласковой и строгой, — вскочившей ко мне на колени, улегшейся и положившей с мурлыканьем лапки мне прямо на сердце…

5 августа.

До чего же нужно скорей пойти рассказать Инке о том, что сегодня ясное утро, что в его свежести сидели в ожидании завтрака с Анной Мих. на Иннином крылечке, о том, что и как говорили о монастыре, о молитве; рассказать о приходе к нам Пуськи (к И. порогу? а может быть, сегодня — ко мне?), о больших зеленых кузнечиках, рассевшихся на ближайшем малиновом кустике…

С 10.30 до 1.30 сидел, довольно хорошо занимался (Прокофьев, Шестая симфония, и «Аполлон»), что, как всегда, создало состояние видимости удовлетворения и поверхностного равновесия.

В 5 час. по реке. Опять — на причал. Опять старый рыбак. Перекур. Жалобы на безрыбье. На перевозе на ту сторону.

Берегом, песками, в свежем ветре, плеске волн — в лес, к нашей лесной дороге, к повертке на грибные местечки Инны.

Что это за необоримая власть, что за колдовская сила, именуемая «Благом Жизни», «Радостью Бытия», которая тебя держит в плену, в страхе потери, вопреки пониманию и всякому смыслу, и держит только тем, что дает воздух для дыхания, заставляя ширить ноздри навстречу ветру, дает синеву неба, чтоб видеть землю, чтоб чувствовать ее под ногами, чтоб осязать ее ладонью, — сила, с которой ты ничем не связан, кроме как растительной, первобытной, инертной, травяной связью??? И значение которой исчерпывается одним понятием — «среда»?!

Ведь не мешает помнить, что из дыхания родится удушье, из осязания — потеря «тронутого», из видения — слепота… Чтоб ступить ногами, требуется усилие, приводящее к усталости, к остановке. А бессилие родит мечту о покое и в конечном счете — стремление уйти совсем, в небытие, ибо Смерть есть Совершенный Покой и Отдых.

Поэтому-то основой Жизни является стремление к самоуничтожению.

И ярчайшим выражением этого стремления — есть ЛЮБОВЬ (самоуничтожение в слиянии!).

С холодком смутной надежды, подобной вере в Чудо, и с растущим недоумением, почему же Инны все нет рядом со мной, — вышел на опушку, к любимому нашему «ржаному» полю.

Сегодня ветерок здесь колышет низенькие (хилые) колосья поспевающего, усатого ячменя. Вот и молодой сосняк опушки, с полянками — заветными земляничными, ромашковыми, колокольчиковыми полянками Инны, с которых ее было не дозваться, не оторвать…

Громко окликнул ее, как тогда… Молчание.

Только тихо шелестел ветер в кронах сосен и звенели желтеющие колосья…

Дома в гамаке. Равнодушно, зябко на сердце: ни боли, ни желаний… Пустота.

Да, непосильно человеку пребывать в предельном напряжении Духа, в созерцании, в отказе от действий внешних, в общении со Смертью, Вечностью, с существом Бытия…

В общении со всем, что являет истинную меру, обличительную меру, истинную меру вещей… Со всем, что не подчинено меркам повседневного. Организм протестует, защищается усталостью, изнеможением, отупением. Ибо поверхностность и тупость — это основные условия «нормального» Бытия в действии.

Они определяют даже так называемое Творчество, посколько и оно есть действие, создающее видимость оправдания, видимость осмысления.

6 августа.