Чтение онлайн

15 марта.

Четверг. Репетиция 12–3.30 (счастливейшая репетиция!). Вечером на новоселье у Саркисова (с Гинсбургами…).

16 марта.

Пятница. 12–3 — заседание дирекции Филармонии.

17 марта.

Суббота. 11–2.30 репетиция. Вечером читал Цвейга. Пришел Гликман с фото своих работ.

18 марта.

Воскресенье. Репетиция 11–11.45. Вечером концерт. С великим трудом, но удачно. Умерла H.С. Рашевская…

19 марта.

Понедельник. Целый день отдых дома. Обедал Майзель. Инна с 11 до 2 на службе и с 7 до 8 у зубника. Я — один, с географическим атласом, перелистывал дороги прошлого… города, дни, годы, люди, Л<ютик>… Вечером прослушал «Паву» Кодая.

20 марта.

Вторник. Репетиция с 11 до 12. Вечером концерт. Очень удачный. Потом у нас Элиасберги и… Александра Дмитриевна [Бушей].

21 марта.

Среда. Инна на работе. Я с Кисанкой дома. Разбирал партитуры, книги. Солнце. Из окон свежесть предвесеннего морозца.

22 апреля.

Мать-и-мачеха, лягушки; зацвела осина; черемуха; пчелки; зяблики, скворцы, перелески, селезеночник, почки черники; лимонницы; тополя в небе; залив (дрема).

23 апреля.

Зацвел вяз.

24 апреля.

На кладбище — зацвела осина; шмели.

31 июля.

В 10 уехал. Внизу простился с Алей. Наверху осталась Маршида с Кисанкой и Кузькой на балконе. Во 2-м часу подъехали к калитке Веры Михайловны.

Все вокруг — ненастоящее, нестоящее, кажущееся… за всем — напряженное, сосущее ожидание… Привычное ожидание.

Ведь я привык ждать: вся моя жизнь до Инны — было ожиданием ее. Долгими месяцами, каждодневно, я ждал вечеров, свиданий с ней; ждал часами прихода ее с работы; ждал возможности увидеться с ней в больничной палате.

Ждал возвращения ее домой оттуда, вопреки Всему ждал ее выздоровления. Ждал каждого ее пробуждения ото сна; ждал каждого взгляда, прикосновения, слова…

И вот сегодня я тоже жду ее. Жду каждой частицей души и тела. Но (сегодня) я не дождусь ее, и ожидание мое БУДЕТ ВЕЧНЫМ…

Она придет. Она не может не прийти…

Придет завтра, послезавтра…

Не придет Никогда.

Море слепое, в шуме волн, в свинцовых отблесках тусклого солнца. Чуждое, холодное, отрешенное…

Вечное море, вечное небо, вечное солнце…

И вот — ныне — я с ними, я ныне как они, ибо жизнь моя обречена Вечности ожидания перед лицом Вечного Никогда…

…Нет, нельзя жить…

1 августа.

С юга низкие тучи. Побрызгивает дождик. Прослушал «Туонельского лебедя» Сибелиуса… Был на почте, отправил Яше ответную телеграмму.

Старенькая наша почта, где прошло столько часов, полных то горя, то радости, переведена в новый дом-«модерн» с огромными и стеклянными кассами. Сосновый пустырь против дачи М.В. [Розановой] застроен кирпичными корпусами, дороги асфальтированы… Заходил к вдове Скипиной: горе ее глубже и сильнее, чем я ждал. На минуту к нежному, растерявшемуся, не знающему, как выразить сочувствие, Гершуни. Его «утешение»: некий физик (Шрёдингер?) в своей книге «Жизнь глазами физика» допускает Бытие недоказуемого, но желанного.

После обеда сильный дождь. У Андрея Митрофановича в домике. Сосенки у наших окон за 2 года поднялись на целый метр. Шоссе закрыто деревьями садика. Беседа о математике, которая, «как и все созданное человеком, стоит на песке». Интереснейшее сведение об Ойстрахе (!), целиком подтверждаемое опытом моего общения с ним (Чикаго!). В 6-м часу дождь перестал. Вместе с Андреем Митрофановичем к Коле и Ирине [Рабиновичам]. Разговоры, окружающее — скользят, ненужные, бесследные…

И опять сердце, как полная чаша любви ликующей и торжественной, любви горестной и отчаянной, — любви сквозь Смерть и Вечность.

Моей любви к Инне, нашей любви!

2 августа.

Воскресенье. Ильин день… 10.30 — к церкви. Переполнена платочками, старушками убогими… Но теплятся свечи, распахнуты Царские Врата, и паства — «малые сии» — теснятся вокруг… Последние к Последнему…

А день тихий, ласковый, «схимный», слабо озаренный лучами затуманенного солнца. На опушке цветущий куст жасмина. Порхающие над ним белые бабочки; будто белые цветы (сами) ведут тихий, трепещущий танец, взлетая и вновь опускаясь…

Где-то близко — песня дрозда, нежная, сочная, росистая.

Служба долгая, праздничная. Сидел на скамеечке со знакомым (еще с 1957-го!) фельдшером. Около 2-х повидался с батюшкой и матушкой, условился с ними о панихиде в 40-й день Инны…

Домой шел берегом моря. Там, где так хорошо нам бывало с ней: легкая, необъятная, возносящая лазурь моря и прохлада его дыхания… Пенный шум гребешков волн на отмелях и далекий медленный полет чаек…

За обедом отвлекся каким-то разговором. И вдруг — опять — точно небо разверзлось над головой: НЕТУ ЕЕ…

После обеда подремал, потом сел у окна к столу пописать. Тихо. Медленный ветерок покачивает листву клена, струит пряди березы у нашего — Инниного — домика, еле видного нынче за разросшейся зеленью кустов. Молчание. Ничего… Никого… Пусто… И нечем дышать…

7 часов вечера. Потянуло в музыку. Прослушал вновь «Туонельского лебедя», симфонию Сибелиуса, и 2-ю половину «Поцелуя феи» Стравинского. Все — прекрасно. На последних тактах ласковый голос Е.Г. Бейлиса под окошком: заехал на минутку с отцом навестить меня. Славные толстяки. Оба красивые, умные, сердечные… «Берегите одно: здоровье»…

За ужином беседа с Андреем Митрофановичем о Евангелиях, книге «Добротолюбие».

3 августа.

Пасмурно, прохладно. В аптеку, на почту (ответная телеграмма Але), в поликлинику (об уколах). Через улицу Рая — в лес. Устрашающие размеры строительства пионерских лагерей: на целые кварталы в глубь леса понастроены кирпичные «массивы», проложены бетонные дорожки. Весь наш соснячок «первого года» вздыблен, исковеркан колесами грузовичья… Еле выбрался на одну из наших троп.