Чтение онлайн

Этого признания было достаточно Сокольчику, чтобы выделить дело о хищении спирта в отдельное производство, предъявить Устименко обвинение и предать его суду. На показательном процессе в клубе мясокомбината он был признан виновным и приговорён к десяти годам лишения свободы.

В конце сентября я был вызван по повестке в прокуратуру республики, в Минск и подвергнут длительному и особо строгому допросу. К концу рабочего дня Сокольчик предъявил мне обвинение в допущении хищения консервов в крупных размерах и заявил, что в целях ускорения следствия должен взять меня под стражу. Он велел подождать в коридоре пока за мной придёт охрана, подумать о дополнениях к протоколу допроса и признании своей вины, и разрешил написать письмо домой, которое завтра же будет передано.

Мне пришлось долго ждать и поэтому письмо Анечке получилось длинным. Я велел ей не волноваться, беречь детей и своё здоровье, верить в моё скорое освобождение, так как никакой вины за мной нет.

В коридоре встретил заведующую складом консервов Лобанову, которая тоже ждала конвоиров и готовила себе клочки газеты для махорочных самокруток. За время следствия она стала заядлым курильщиком. Поговорить с ней не удалось, так как за нами посматривал Сокольчик, но она одной фразой заверила меня, что такой недостачи у неё быть не могло и нужна повторная ревизия. В этом для меня не было ничего нового.

Лобанову вызвали первой и я больше её не видел. Наконец, Сокольчик вызвал меня и спросил не желаю ли дополнить или уточнить свои показания. Я ответил, что ничего нового сказать не могу. Каково же было моё удивление, когда следователь вручил мне направление в гостиницу «Белорусь» и заявил, что сегодня я больше не нужен, а завтра мне следует позвонить ему в 10 утра.

В недоумении уходил я в тот вечер от Сокольчика. Никак не мог понять, что заставило его изменить решение о моём аресте. Было ли чьё-то вмешательство в это дело или он сам к этому пришёл? Может это был тактический приём с целью ещё больше запугать меня и вынудить дать нужные ему показания? Исполнит он свою угрозу завтра, если я не подчинюсь его требованиям?

Когда утром, после бессонной ночи, я позвонил Сокольчику, он сказал, что пока во мне не нуждается, а когда я ему понадоблюсь, то сообщит об этом повесткой.

Так и не узнал я тогда, кто помог мне остаться на свободе в тот пасмурный и дождливый сентябрьский вечер 1951-го года.

Кроме меня и завскладом Лобановой предполагаемой обвиняемой была и Анечка. Недостача была обнаружена в период её работы начальником консервного цеха. Её часто допрашивали в Орше и несколько раз вызывали в Минск, но с ней обходились мягче и обвинение не предъявляли. Может потому, что она женщина и мать двоих малолетних детей, может потому, что им был нужен в первую очередь я.

Когда я рассказал ей о допросе в Минске и показал письмо, что писалось перед ожидаемым арестом, она пришла в ужас. Следствие было в полном разгаре и возможность ареста ещё не исключалась.

Волнения и тревога усилились, когда в первых числах октября, перед моим уходом на работу, к нам домой нагрянула группа милиционеров во главе с майором для производства обыска. В качестве понятых они пригласили соседей нашего дома и вывернули квартиру наизнанку. Не знаю, что они искали, но изъяли только сберкнижку на которой было всего 260 рублей. Это были все наши сбережения и, если бы дело дошло до суда, у нас даже не было бы денег на приличного адвоката.

Теперь о предъявленном мне обвинении и обыске на квартире знали все на комбинате и в жилом посёлке. Трудно было себе представить, как я смогу после этого смотреть людям в глаза и продолжать исполнять обязанности главного инженера.

Однако, Варакин мою просьбу об освобождении от занимаемой должности отклонил, и велел спокойно работать. Он не верил, что невинных людей могут осудить, а поскольку не сомневался в моей честности и порядочности, то был уверен, что я смогу доказать свою правоту.

Больше он волновался за себя. В отличие от Уткина, Варакин излишней скромностью не отличался. Его жена не покупала дешёвых субпродуктов в мясном ларьке мясокомбината, как это делала жена Уткина. Ей приносили домой изделия самого высокого качества из тех, что готовились для горкома и обкома партии. До меня дошли слухи, что доверенные люди директора должны были по несколько раз в месяц приносить ему определённые суммы «на жизнь». Не мог же он жить на своём персональном окладе в 150 рублей в месяц, когда одна командировка в Москву, при его широкой натуре, потребности угощения нужных людей и любви повеселиться, обходилась ему в 500-600 рублей. А таких командировок в месяц было несколько.

Из своей зарплаты, которая была намного меньше директорской, эти люди, естественно, ничего собрать не могли. Для этого нужно было совершать какие-то комбинации, которые в ходе следствия могли раскрыться. Это и беспокоило Варакина.

В одной из командировок в Москву весной 1952-го года мне сообщили по секрету, что наш директор решает с помощью своих людей в министерстве вопрос о переводе его на другое предприятие, в связи с «неподходящим» климатом в Белоруссии.

В мае того же года был получен приказ министра о назначении нового директора, Доброшинского Юрия Николаевича, и отзыве Варакина в распоряжение министерства, в связи с переводом на другую работу.

Не отработав и года, не сделав ничего полезного для комбината, нечистый директор ушёл по чистому.

Как только мне было предъявлено обвинение и у нас дома произвели обыск, мой тесть решил уехать из Орши. Он ушёл из отдела снабжения ещё в год нашего приезда, как только убедился в том, что его зарплаты не хватит даже на фаршированную рыбу по субботам и устроился на работу в небольшой ларёк. За эти годы ему удалось скопить кое-какие сбережения на «чёрный» день. Теперь он больше не был в финансовой зависимости от нас и решил не рисковать своим состоянием.

Трудным было прощание Анечки с родителями. Они покидали её в самое трудное время, когда в любой день она могла остаться одна с двумя детьми, когда совсем не исключалась возможность и её ареста по делу о недостаче консервов. Больше всего нас обоих тревожила мысль о судьбе трёхлетних близнецов, которые в этом случае становились сиротами.

Уезжали родители на Украину, в Днепродзержинск, где они жили до войны и где находились многочисленные родственники. В ночь перед их отъездом никто из взрослых, кроме деда Абрама, не спал. Баба Рета не отходила от кроватки внуков и плакала. Она очень любила их и не представляла себе, как они будут одни. Было тяжело и обидно, что так удачно начатая служебная карьера внезапно оборвалась, что в этот трудный час от нас отвернулись все, даже родители.

Я часто тогда задавал себе вопрос: как могло случиться, что никому до нашей беды не было дела, что никто даже не пытался нас защитить. В стороне оказались и директор, и руководство министерства, которые ещё недавно восторгались нашими успехами в работе и самопожертвованием ради дела, которому служили. Даже коллектив, которому часто отдавали предпочтение перед семьёй и детьми, вроде оказался безразличен к нам.

Уезжали родители накануне Хануки. Перед отъездом дед тепло попрощался с внуками, поцеловал их и дал каждому необычно большую сумму «ханукагелт».