Чтение онлайн

Все эти конторы не позволяли мне служить. И обещали, что вообще никогда больше у Престола мне не стоять. Когда я служил в Коровине, в Кадникове, у меня не было ни минуты свободной. Бывало, добреду поздно вечером, держась за стенку, до кровати, а в пять утра снова по глубокому снегу на автовокзал и на требы. А тут — когда запретили в священнослужении — полтора года праздности, праздность же, как известно, — мать всех пороков, в том числе и зуда бумагомарания, "писательства". В Камбодже, например, всех до единого писателей в сельхозкоммуны послали, дали в руки мотыгу. Другим еще проще: по башке моты-

гой, чтоб патроны зря не тратить. Проблема была кардинально решена раз и навсегда.

Вы совершенно точно определяете дату моего заболевания: пятнадцать лет назад. Когда закончился срок запрещения в священнослуженйи, "Лазарева Суббота", — было написано в указе архиепископа Михаила, но служить я не мог ни на одном приходе Московского Патриархата.

"Отец Георгий не сказал в этом письме ничего такого, чего он, как и другие хулители Православия в России, не говорил бы I уже ранее, на протяжении последних десяти-пятнадцати лет. Из года в год в российских и зарубежных средствах массовой информации он повторяет, с упорством, достойным лучшего применения, все те же хулы на Мать-Церковь".

О других "хулителях" судить воздержусь, а я, действительно, не сказал в "Докладной" ничего нового, и даже задачи такой перед собой не ставил. Первые мои статьи, опубликованные в 1987—1988 годах, — просто переработанные и отредактированные письма архиепископу Михаилу и членам Священного Синода. Тексты писем я обсуждал со своими друзьями-священнослужителями. Никто из начальства мне не отвечал, тогда я отправил их в (Газеты и журналы. Так я попал в "диссиденты" и "хулители". До 1987 года ни в чем предосудительном священноначалием замечен ; или просто заподозрен не был. Писал только курсовые сочинения в Московской духовной семинарии да изредка жалобы в Совет по делам религий на бесчинства местных чиновников. Правда, одно обстоятельство по сей день смущает меня. В 1984 году окончил семинарию, подал прошение о зачислении в академию. Архиепископ Михаил написал безукоризненную характеристику. Получаю ответ: "Не зачислен. В связи с конкурсом". Какой конкурс, если окончил семинарию первым учеником, а конкурс проводится по гоценкам в дипломе? Прошел год, подаю второе прошение, ответ |тот же, только исходящий номер сменился. Двадцать три года «февраль 1956 — ноябрь 1979) мне отказывали в любом без исключения церковно- или священнослуженйи, отказывались зачислить в семинарию. Не менее двадцати епископов (шесть из них и ксегодня правящие архиереи) объясняли мне причину отказа достаточно откровенно, хотя формулировки обычно были не такими §жесткими, как в Вашем отклике на мою "Докладную".

Вы пишете: "Конечно, Вам выгоднее объяснять это «происками КГБ», «своей национальностью», «высоким образователь-

216

217ным уровнем»". Предположим, Владыко, что я объясняю именно так. А чем Вы объясняете эти 23 года? Вы вспоминаете, что я обращался и к Вам с просьбой о рукоположении, Вы отказались меня рукополагать. Это ошибка. Но, предположим, обратился. Безошибочно знаю все восемь гласов на "Господи, воззвах" и на "Бог Господь", пою на память ирмосы осми гласов и прокимны и т. д. Чем Вы объясните свой отказ?

Эксперимент с зачислением в академию был поставлен идеально. Вообразите, что Вы — ректор академии и Вас просят объяснить, почему два года подряд не зачисляют первого ученика. Епископ Александр, тогдашний ректор, например, ответил так: "Все решения о зачислении принимает специальная комиссия, а не я один. Прикажете ради Вас всю комиссию собрать и поднять все протоколы?". Естественно, приказывать я не стал, попросил благословения, поклонился и удалился.

Все годы, пока я молчал, не говорил и не писал о сергианстве, о путях и судьбах Московской Патриархии, о поразительном единомыслии, единодушии высших чиновников Совета по делам религий и постоянных членов Синода, рукоположивший меня архиепископ Хризостом молчал и, по его формулировке, "считал меня хорошим". Сегодня могу открыть секрет: именно от Хризостома я услышал в 1980 году, что так называемый "Доклад" В. Фурова членам ЦК КПСС уже опубликован и в многочисленных списках ходит по рукам. Дело было так. После Божественной литургии мы, одиннадцать священнослужителей, сидели за столом в доме иеромонаха Иоасафа, нашего благочинного, в Валуй-ках. Хризостом довольно точно и подробно пересказал нам весь "Доклад" не один раз. Он очень гордился, что попал в "третью группу" архиереев, и специально подчеркнул это. Я был рад, что он рассказывает честно, ничего не искажает и не утаивает, ведь я хорошо знал "Доклад", внимательно читал его еще до знакомства с Хризостомом в доме Глеба Якунина. Но тогда, в 1978 году, это было строжайшей тайной.

"Простите, Владыко, вот Вы — в третьей группе, среди самых «плохих», может быть, еще раз простите, даже самый плохой. А кто самый хороший, социально-близкий? В. Фуров пишет, что первая группа — это архиереи, которые и на словах, и на деле подтверждают не только лояльность, но и патриотичность к социалистическому обществу, реально сознают, что наше государство не заинтересовано в возвышении роли религии и Церкви

218

в обществе и, понимая это, не проявляют особенной активности в расширении влияния православия среди населения. Кто самый-самый равнодушный к судьбам религии и Церкви?" — "Фу, отец Андрей, никак не ожидал от Вас такого наивного и даже глупого вопроса. Конечно, первый — Его Святейшество. Он самый пассивный и равнодушный, ему ничего не надо". (Это, Ваше Высокопреосвященство, отличный комментарий архиепископа Хризостома к Вашему утверждению "Патриарх Пимен дерзновенно свидетельствовал от моря и до моря") — "Простите, Владыко, а второй кто, сразу после Святейшего?" — "Этот второй вопрос не умнее первого. Разумеется, управляющий делами Патриархии, митрополит Алексий. Он далеко пойдет, если не сделает какой-то грубой ошибки, но, думаю, не сделает". Я не знаю другого архиерея, который так честно и откровенно беседовал со священниками, как со своими собратьями и сослужителями, как это делал Хризостом. Многие священники отвечали ему искренней любовью.

Во всем, что я говорил и писал, Хризостому самым неприятным было мое отношение к митрополиту Никодиму. Для Хризостома он в любом случае всегда был и остается непререкаемым авторитетом. Любые сомнения в правильности действий Нико-дима пресекались в корне. Когда я отверг постулат о непогрешимости митрополита Никодима, Хризостом вдруг вспомнил, что я "не очень хороший", что "свой пастырский путь начал со лжи", ибо скрыл от него, что я — еврей, прикинулся Эдельштейном — поляком.

"Вот среди нынешних критиков пишущих — отец Георгий Эдельштейн. Он ведь свой пастырский путь начал со лжи. Когда яего спросил о национальности — он сказал «поляк». Он солгал. Пусть даже и есть у него польская кровь, слегка — покривил душой. И это перед принятием священного сана! Как же он смеет об-; личать других во лжи? «Врачу, исцелися сам!» Я тоже, может быть, где-то и в чем-то лгал... Но я лгал кагэбэшникам — защищал от них : того же Эдельштейна! Говорил им всегда, что он — хороший. А он оказался не очень хороший... Сегодня он с каким-то упоением перетряхивает вчерашнее грязное белье — но это недостойно интеллигентного человека, христианина. Тем более — пастыря". Не спрашивал меня о национальности Владыка, ей-ей не спрашивал. Как, впрочем, не спрашивали и Вы. Рабиновичей, Абрамовичей, Эдельштейнов никто не спрашивает. Мой нынешний правящий

219архиерей тоже не спрашивает, но время от времени упрекает, что у меня с пятой графой не все гладко, есть разночтения. И бывший секретарь епархиального управления, маститый протоиерей о. Константин Ильчевский, тоже моей пятой графой обеспокоен.

Так что не стыдитесь, Владыка, когда Вам указывают на Ваши "национально-литературные изыски". Постоянно помните свою четкую формулировку: "Кому Вы служите?!" — и не смущайтесь. Как видите, даже лучшие архиереи Московского Патриархата озабочены не тем, что я говорю и пишу, не тем, как верую и что проповедую, а чистотой моей крови и формой носа. И архиепископ Михаил (Мудьюгин), как только я его, по его мнению, чем-то обидел, очень озаботился тем же, стал говорить и писать, что -"священник Георгий Эдельштейн — это польский еврей". К сожалению, Его Высокопреосвященство так и не объяснил мне, почему не "еврейский поляк", если ни я, ни мои родители не приближались к Польше ближе, чем на триста километров. Теперь, после кончины этого епископа-прогрессиста-экумениста, боюсь, так никогда и не узнаю. Формулировка осталась в архивах Вологодского УВД и в епархиальном управлении, а тайну ее смысла Владыка унес с собой.

Мне крайне прискорбно сознавать, что архиепископ Хризостом намеренно лукавит. Он отлично помнит, как 1 октября 1979 года, в шесть часов вечера, сидя в кресле своего кабинета в ОВЦС, он загибал пальцы, не переставая улыбаться, перечислял мои недостатки — препятствия на пути к священству: "Кандидат наук, доцент, много лет заведовал кафедрой, иностранные языки знает, Эдельштейн — фамилия все говорит, о пятой графе спрашивать не надо". — "У меня мать — полька". — "Это еще хуже. Эдельштейном Вы все равно остаетесь, это только в Израиле по материнской линии. А католическое влияние — это очень плохо, католиков всегда считали главными врагами Святой Руси".

Через полтора месяца после той первой встречи, 17 ноября, уже не в особняке на улице Рылеева в Москве, а в алтаре Курского кафедрального Собора, при поставлении во чтеца, Хризостом дал мне очень выразительный текст из "Апостола". Стоявший тут же протоиерей Лев Лебедев негромко прокомментировал: "Да ты не смущайся, он всем евреям перед рукоположением этот текст закладывать велит, иподиаконы уже знают". За болтовню в алтаре о. Лев тут же получил очень строгое замечание. Но, кажется, тоже ничуть не смутился.

Вы тоже не сомневайтесь, Владыко, что Хризостом еще до рукоположения однозначно понимал, где историческая родина Юрия Михайловича Эдельштейна. Вы пишете о "покаянном порыве еврея по национальности пожертвовать собой ради гонимой, в основном иудеями, Церкви". Простите, Владыко, мою темноту и невежество, но я совершенно запутался в терминологии наших экспертов по "еврейскому вопросу" — Баркашова, Макашова, митрополита Иоанна (Снычева), "выпускника училища им. Ленинского комсомола", Шефаревича, Солженицына и т. д. Кто такие евреи и кто такие иудеи? Принадлежу ли я к одной из ' групп или к обеим сразу? За чьи действия я несу коллективную ответственность и в чем не виноват?