Чтение онлайн

Мы все время горячо уговариваем друг друга, что первейшая задача сегодняшней России — создание правового государства, но почему-то упорно забываем, что Церковь тоже непремен-i должна быть правовой, что всю нашу жизнь и деятельность в |Церкви должно регулировать каноническое право. Семьдесят лет [[коммунистического режима приучили нас, что любые законы су-ицествуют лишь на бумаге. Подлинным законом является мили-щейская дубинка и вчерашнее решение Политбюро или Священного Синода. Поэтому руководство Московской Патриархии по |йей день отметает нашу церковную Конституцию, знать не желает решения и постановления Поместного Собора 1917—1918 го-цов, ибо, по изящной формулировке патриарха Алексия II, "тот |собор проходил в совершенно иных исторических условиях".

Все вопросы, которые на свой страх и риск, вкривь и вкось ешал о. Михаил, обязан решать правящий архиерей, в данном 1учае — Патриарх. Если богослужение на современном русском языке — "советском дичке" — по церковным правилам недопустило, Патриарх должен был с самого начала, т. е. еще несколько лет яазад, раз и навсегда запретить о. Георгию подобное бесчиние. Ес-чи Патриарх не усматривает здесь нарушения канонов, если он своим указом не запретил службу на русском языке, второй свя-денник обязан безусловно подчиняться распоряжениям настоя-еля и постановлениям приходского собрания, что не лишает его зава в случае любых разногласий с настоятелем обращаться с апортом к тому же архиерею и требовать разбирательства в цер-эвном суде.

Епископ, а не второй священник, должен решать вопрос о Высоте иконостаса, о чтении вслух так называемых "тайных" мо-№тв на Литургии, об обязательной катехизации, обо всем, что от-яЁичает "левых" от "правых". Любая форма самочиния безусловно Вредна и запрещена в Церкви. За все злохудожества, за все случаи неподчинения настоятелю Патриарх должен был в первые же дни

225подвергнуть молодого жестоковыиного священника церковному взысканию. Ведь самочиние священника неизбежно порождает соблазн среди прихожан.

Чувствуя за собой мощную поддержку священноначалия, о. Михаил при всякой возможности, словом и делом, "высказывался о разномыслии" в самом негативном смысле, его девизом было классическое "Умру за единый «азъ»". Делал настоятелю замечания во время богослужений, прерывал во время проповеди, куролесил, как только мог, целенаправленно провоцируя разлад и скандал. И при этом упивался своим подвигом самоотверженной борьбы за торжество православия, один против 2000, в оплоте мерзопакостных обновленцев. Пасомые платили пастырю тою же монетой.

Значительное большинство прихожан о. Георгия и о. Александра составляют люди образованные, широко и свободно мыслящие, имена многих из них знает вся Россия. Но на войне как на войне. Вот что и как думают, говорят и пишут сторонники открытости и реформ об инакомыслящих: об о. Михаиле, обо мне и еще о нескольких тысячах священников, кто служит только на цер-ковно-славянском, кто не сломал еще в своей церкви иконостас и максимально строго руководствуется Уставом (Типиконом), т. е. о "правых" "консерваторах", "не наших": "Это стремление к замкнутости, невротическое вытеснение проблем в бессознательное с невротической их последующей рационализацией, стремление укрыться в детстве, в мифологизированной истории, нелюбовь к миру и боязнь его, ужас перед возможностью перемен, ненависть к переменам, изоляционизм и ультраконсерватизм"1.

В общине моего друга священника Виктора Потапова, настоятеля русского православного собора в Вашингтоне, каждое воскресение служат две Божественные Литургии, одну — на современном английском, другую — на церковно-славянском. В соборе великолепный многоярусный иконостас, тайные молитвы в алтаре читают тихо. О. Виктор сам строго соблюдает Типикон и всемерно поощряет к тому же клир и всех прихожан. В прошлом году, например, День благодарения, самый чтимый праздник американцев, совпал с началом Рождественского поста. "Либеральная" Американская Автокефальная Церковь разрешила своим прихожанам есть в этот день традиционную для всей Америки индейку, а о. Виктор, сославшись на Типикон, строго запретил нарушать пост. Словом, консерватор, типичнейший бурбон. Но го-

iтов поклясться, что вся сия фрейдистская ахинея о замкнутости, невротическом вытеснении, боязни мира и ненависти к переменам не имеет никакого отношения ни к нему, ни к его замечательной православной общине. Его прихожане стараются не забывать русский язык, любят церковно-славянский и не сомневаются, что Господь Бог понимает английский, греческий, суахили не хуже славянского. Понимает даже и "советский дичок", когда мы, убогие, обращаемся к Нему с верою и любовию.

Противостояние о. Михаила и общины продолжалось два месяца. Священноначалие с удовольствием наблюдало за развитием процесса и, чтобы почище умыть руки, постоянно требовало от о. Георгия "стабилизировать внутриприходскую жизнь". А о. Георгий, как всегда, не смея сказать высокому начальству правду в глаза, "обещал нормализовать ее", как пишет в своем . указе Патриарх. В последний раз он успел дать такое обещание управляющему делами Московской Патриархии архиепископу Сергию в пятницу, 27 июня. А в воскресение, 29 июня, в день Всех Святых в земле Российской просиявших, бабахнула заложенная Патриархом мина: крепкое стояние обеих сторон в истине дошло | до отвратительной драки в алтаре во время богослужения. Вот рассказ самого о. Михаила, опубликованный газетой "Радонеж": "Когда я давал чтецам указание, как необходимо вести служ-[ бу, они категорически отказались это делать в грубой форме. О. Ге оргий сам вырвал у меня из рук аналой и книги, и мне не давали 1: книг, чтобы совершать службу. Когда я хотел выйти из храма, чтобы принять какие-то меры по прекращению этих бесчинств, то меня не выпускали под предлогом того, что я в облачении. Вход пикетировали, дверь заперли ключом. Я вернулся и стал читать первый час по Часослову, первой книге, которая мне попалась. Этого 4не тоже делать не дали. У меня вырвали из рук и эту книгу. Так эоходила эта служба. Потом я попытался выйти из боковой двери алтаря, но и этого мне не дали сделать. Я пытался посмотреть, : мне выйти из алтаря, чтобы просить о помощи. Но меня уже окружили, тянули со всех сторон, срывали облачение... После этого я ачал читать Страстное Евангелие от Матфея". О. Михаилу скрути руки, повалили на пол, вызвали психовозку и увезли в клини-у. Вечером того же дня он вернулся домой.

Каждый шаг, каждое действие о. Михаила, о которых он сам ассказал, — недопустимое безобразие. Второй священник не имеет

226"

227права давать указания, как вести службу, это исключительное право настоятеля. В Типиконе неизменно повторяется: "Аще изволит настоятель". Тем более, что настоятель, о. Георгий, стоял рядом. Никакие книги о. Михаилу и не должны были давать, ему вполне достаточно Служебника, который всегда лежит в алтаре. Судя по другим рассказам в той же газете "Радонеж", о. Михаил должен был принимать исповедь, т. е. был требным, а не служащим, значит, на клиросе ему вообще делать нечего. Ни бегать по какой-то нужде, ни прогуливаться по улице в облачении не разрешается, вне храма ходят только в подряснике и рясе. О. Михаил упорно рвался вон в облачении потому, что норовил учинить скандал погромче. Принять меры вне храма можно лишь одни: звать на помощь своих духовных наставников — игумена Тихона (Шевкунова) с братией, идти "в атаку стальными рядами", стенка на стенку, безобразничать вне всяких рамок, как шли красно-коричневые на мэрию, на Останкино в октябре 1993 года. Хватать первую попавшуюся книгу и читать по ней — значит опять же бесчинствовать в церкви. "Я пытался посмотреть, где мне выйти из алтаря" — означает попросту: "я полез в окно"; ведь ни в одну дверь не пустили и заперли дверь на ключ.

И уж совсем ни с чем не сообразно и дико для священнослужителя читать в этот день и в этот момент службы Страстное Евангелие, которое никакого отношения ко дню Всех Святых в земле Российской просиявших не имеет и никогда на этой службе не читается. Такое использование Священного Писания в храме — кощунство, за одно это под запрещение в священнослуже-нии можно попасть. О. Михаил всем существом пребывал на Голгофе, упивался страданиями, жаждал страданий.

Разгромим, уничтожим врага!

Шквал обвинений обрушился на о. Георгия и на схизматиков-ко-четковцев. "Грязная уголовщина", "Обновленцы перешли к уголовным методам", "Совершенно немыслимое преступление", "о. Михаилу нанесены тяжкие увечья", "о. Михаил находился на грани жизни и смерти". О бесчинствах о. Михаила, разумеется, ни слова. Тем более ни слова о роли правящего епископа. Как в любой склоке, важен лишь повод безжалостно копытить врага.

Уже через два дня на имя подлинного виновника драки было направлено письмо.

"С надеждой на Ваше заступление, повергаем перед Вашим Святейшеством наши души, объятые ужасом и смятением. Совершилось чудовищное злодеяние. Самое мрачное воображение не могло бы предвидеть что-либо подобное. Перед этим поистине I страшным зрелищем мы ждем и надеемся, что с высоты Патриаршего Престола прозвучит твердое слово церковной правды. По нашему рассуждению, настал предельный срок. Глумящееся, вы-I. сокомерное и жестокое зло неудержимым потоком растечется по лицу земли Русской, если властное мановение не исторгнет его". Подписали: один архиепископ, два епископа, наместники крупнейших монастырей, настоятели храмов. За два дня успели I собрать 209 подписей: ведь мы, православные священнослужители, со школьной скамьи твердо усвоили непреложную истину большевистской идеологии: "Если враг не сдается, его уничтожают". Или смешивают с грязью, на худой конец.