Чтение онлайн

— «Это совершенно справедливо»!

И с этим восклицанием исчез в темноте.

21 июня 1904 г. Только что пришло сообщение о том, что высшее командование будет поручено Ойяме, а Кодама будет его начальником штаба. Это приятная для меня новость, ибо я хорошо узнал их обоих, хотя и предполагаю, что Ойяма и Кодама в армии будут совершенно другими людьми, чем Ойяма и Кодама в Токио.

22 июня 1904 г. Ура! Мы наступаем через три дня. Наступление будет организовано тремя колоннами, каждая колонна из трех отделений. Правая колонна, 12-я дивизия, двинется к северу по дороге на Саймачи; средняя колонна, 2-я дивизия, вдоль большой Ляоянской дороги, ведущей через Лиеншанкуан (Lienshankuan) к Мотиенлингскому перевалу; наконец, левая колонна, Императорская гвардейская дивизия, вдоль проселочной дороги, пролегающей дальше к востоку. Первые подразделения начнут движение 24-го, затем 25-го и 26-го. Все иностранные офицеры, равно как и корреспонденты, будут прикомандированы к колоннам, и только я один буду сопровождать Куроки и штаб, который, вероятно, будет переезжать от одной колонны к другой, но в начале движения будет позади 2-й дивизии. Я постарался устроить, чтобы Жардайн сопровождал 12-ю дивизию, Винцент — 2-ю, а Юм — Императорскую гвардию. Такое разделение работы позволяло следить за всеми подробностями, в то время когда я, оставаясь при штабе, мог уяснить себе более важные вопросы.

24 июня 1904 г. Все военные агенты и журналисты сегодня выехали, и наконец наступила минута, которой я и ждал и опасался, когда я очутился единственным иностранцем в сердце азиатской армии в Азии. У меня иногда является желание иметь слугу, хотя бы даже японского солдата-денщика; мой так называемый переводчик не годится для вьючения седла или укладывания как следует всех вещей для похода. N пришел ко мне рано утром сегодня и предложил совершить экскурсию к Хо-О-Сану, или горе Феникс. Он объяснил мне, что это может развеять мои мысли об одиночестве: прелестная мысль и весьма подходящее предложение.

Мы выехали в 9 ч. 30 мин. утра в сопровождении нескольких обозных солдат, которые якобы несли нам завтрак, в действительности же отправились посмотреть на кумирню на вершине горы. Подымаясь в гору по крутой дороге, мы услышали из густого кустарника слева соловьиное пение. Все маленькие японцы были очарованы и замерли на месте, подобно каменным изваяниям, чтобы не пропустить ни одной нотки.

Наконец мы добрались до великолепной кумирни, недавнего убежища для китайских женщин, когда они заслышат стук казачьих подков. Священнослужитель сообщил мне, что в окрестностях горы были волки, медведи и пантеры, но, с тех пор как шесть месяцев тому назад здесь появились два тигра и поселились неподалеку в глубоком ущелье, волки и пантеры исчезли…

25 июня 1904 г. Сегодня утром я выехал верхом один, стараясь все время затвердить по-японски:

Это было нелишним, потому что меня несколько раз останавливали. Новый полк, сменивший караулы и посты у ворот и дорог, с таким удивлением глазел на меня, что их маленькие глазки почти вылезали из своих орбит. Они думали, что я русский. Эти полки прибыли из самой глуши Японии, и многие из них никогда до сих пор не видели иностранца.

Я телеграфировал в Индию, как я распределил моих трех офицеров и что я теперь единственный иностранец в штабе. Я прибавил, что войска, покинувшие Фенгхуангченг, в убеждении, что они идут для решительного сражения. Они казались настолько уверенными и спокойными, что можно было подумать, что они совершают обыкновенный переход. Ни криков, ни хвастовства, ни даже признака возбуждения. Мне нравится эта черта характера этих маленьких людей.

Сегодня вечером, после обеда, пришел адъютант с посланием от Куроки. Он сказал мне, что генерал боится, что я чувствую себя одиноким и что он надеется увидеть меня у себя. Так как это был, может быть, последний случай послушать музыку, то он послал для увеселения за гвардейским оркестром. Я с удовольствием принял приглашение и направился в штаб. В ту минуту, когда я появился, оркестр заиграл The Garb of Old Gaul — торжественный марш Шотландского полка Гордона [28] . Я не знаю, как им удалось это угадать, но я был даже тронут. Ночь была чудная. Было почти полнолуние, и месяц сиял на фоне серебристо-серого неба подобно огромному щиту из блестящей стали. Я сидел между генералом Куроки и принцем Купи и, несмотря на всю их любезность, чувствовал себя совершенно таким же одиноким, как Марко Поло, когда он приятельски беседовал с Великим ханом Татарии. Мы пили чай из маленьких чашечек, покрытых бледно-зеленым лаком. Никто бы не мог подумать, что все мы были накануне огромных событий. Даже по нашему внешнему виду нельзя было этого угадать, хотя я должен признаться, что я чувствовал все значение переживаемого нами времени. Мы были разговорчивы и веселы. Мне это нравится: только немногие из наших товарищей способны на это, большинство же начинает так беспокоиться и суетиться, что поневоле приходит в голову мысль, что им не мешало бы выпить какого-нибудь успокоительного средства. В то же время я заметил, что Фуджии ходил взад и вперед по полутемному пространству, подобно привидению, погруженному в глубокие и беспокойные мысли. Как обыкновенно, мы болтали больше о пустяках. Принц сказал мне, что он боится, что долгая стоянка на одном месте мне очень надоела. Я ответил утвердительно. Но теперь, когда я видел на Его Высочестве хаки, мое нетерпение пропало, ибо я был уверен, что наконец сражение близко. Я рассказал им о моем сегодняшнем восхождении на Хо-О-Сан, или гору Феникс, и о предполагаемом там присутствии тигров. Куроки спросил меня, охотился ли я когда-нибудь на тигров в Индии. Я ответил, что я застрелил больше тигров, чем получил. Он полюбопытствовал узнать, как это могло случиться, и я объяснил ему, что я обыкновенно выезжал на охоту в обществе людей, гораздо выше меня стоявших, и что туземцы в этой местности настолько любезны, что единогласно заявляют, что тигр убит самым важным лицом охоты, если оно даже и позабыло выстрелить из своего ружья. Куроки и принцу, видимо, понравилась эта идея, и они бесконечно долго смеялись. Как только генерал пришел в себя от смеха, он сказал мне:

— «Ничего, ничего; вы становитесь очень большим лицом, и скоро придет ваша очередь убивать тигров, не стреляя в них».

Принц осведомился о здоровье Винцента. Я ответил, что он ел курицу и сломал зуб и что поэтому он очень страдал. Его Высочество заметил, что почтенному капитану попался, наверно, очень твердый кусок. Я ответил:

— «Ваше Высочество, эта курица была так же стара, как Хо-О, или Феникс, живущий на этой горе».

На это они тоже рассмеялись.

Оркестр начал играть попурри из ирландских песен, и Куроки, видя, что я слушаю музыку, спросил меня: музыкальный ли народ ирландцы. Я ответил ему утвердительно и прибавил, что они любят простую музыку. Он сказал:

— «Я думаю, что эта песня о любовной истории»?

Это была песнь The Minstrel Boy из поэмы Мура (Moore), и я был очень рад, что мог ему ответить:

— «Совершенно нет, ваше превосходительство, эта песнь не сентиментального содержания: она воспевает молодого арфиста, который, отправляясь на войну, оставил арфу дома и взял вместо нее меч своего отца».

Куроки был доволен; он улыбнулся своей приятной улыбкой и заметил:

— «Очень подходящая песня для нас этой ночью; мы оставляем всю нашу музыку здесь и завтра идем на врага, вооруженные мечами наших предков»!

У Куроки это глубокое и изысканное чувство. Вскоре после этого я откланялся и ушел. Теперь я должен лечь спать, чтобы быть свежим для раннего выступления на следующий день. Мне бы все-таки хотелось еще подольше посидеть в моем маленьком садике из пионов, который я понемногу полюбил. Сегодня месяц своим ярким сиянием, казалось, пытался запечатлеть в моей памяти эту ночь в Фенгхуангченге. Под волнами лазуревого света, лившегося на причудливо украшенные крыши домов и кумирен, все кругом принимало таинственный и волшебный вид, и мне казалось, что я нахожусь в городе Аладина и его волшебной лампы. Итак, если бы я даже владел этой сказочной лампой, то, может быть, я предпочел бы одно или два желания стремлению идти навстречу русским с 50 000 отборных воинов Японии!.. Несомненно, в сиянии месяца этой ночью было что-то таинственное.

Мне вспомнилась строка великого Виктора Гюго:

25 июня 1904 г. Выехали в Хсуехлитен (Hsuehliten) по большой Ляоянской дороге в 7 ч. утра. Средняя колонна, или 2-я дивизия, должна была прибыть туда сегодня. Императорская гвардия, составлявшая левую колонну, двигается по дороге дальше на восток, а 12-я дивизия, или правая колонна, идет на Саймачи. Первая армия двигается таким образом на фронте, доходящем с боковыми авангардами до пятидесяти миль. Каждая колонна, двигаясь по узким долинам, разобщается от соседней высокими горными кряжами, совершенно непроходимыми для войск в каком бы то ни было строю. Подобная диспозиция для марша, очевидно, крайне необходима, но от этого она не становится менее опасной. Она необходима, потому что дороги или, скорее, тропы настолько узки и плохи, что дивизия — maximum того количества войск, которых можно продовольствовать по подобной артерии. Она опасна, ибо представляет удобный случай для блестящего управления войсками русскому генералу, который при умении быстро, решительно и скрытно маневрировать должен бы быть в состоянии, задерживая две из наших колонн, бросить неизмеримо превосходящие силы на третью. Как бы то ни было, мы благополучно начали наш опасный марш, при котором гораздо больше волнений, чем я предполагал, в особенности вследствие контраста с нашим долгим и утомительным пребыванием в Фенгхуангченге.

Когда мы выехали, было прелестное утро, но вскоре небо стало облачным. Теперь 9 ч. 30 мин. утра, и я уже около получаса еду в компании штаба армии, который я догнал в пяти милях за Фенгхуангченгом. Этот штаб производил впечатление очень небольшой, необремененной группы по сравнению с теми неуклюжими, громоздкими штабами, с которыми мы начали войну в Южной Африке. Один или два из штабных офицеров могли находиться позади с обозом, один или два — впереди с войсками, но все-таки у нас было всего пятнадцать офицеров с их бетто, или вестовыми, и конвой из пяти жандармов. Вся кавалькада была крайне непретенциозна, спокойна и деловита. Я еще не дал пока полного списка штабных офицеров, и я полагаю, что теперь представляется подходящий случай для перечисления тех, которые все вместе составляют мозг Первой армии в 42 000 человек:

Командующий армией: маршал барон Куроки [29] , командовавший 6-й дивизией под Вейхавеем в войну 1894–1895 гг.

Начальник штаба: генерал-майор Фуджии, который был три года военным агентом во Франции, затем в Вене, а перед войной занимал должность начальника офицерской школы.

Помощник начальника штаба: полковник Матсуиши (Matsuishi), который в мирное время был профессором офицерской школы. Он служил некоторое время в Германии и бывал в Лондоне.

Оперативное отделение: майор Фукуда (Fukuda), служивший три года в Германии; капитан Иошиока (loshioka) и капитан Киношита (Kinoshita).