Заповедник Сказок 2015(Том 5)
Шрифт:
— А ты? — спросил он. Она пожала плечами.
— А я от тебя уже никуда не денусь. Иди.
Лёха пошёл по мягкому, пружинящему мху. Один, два, три… — голова очистилась, сердце забилось ровнее. Четыре, пять… — воздух вокруг зазвенел комарами, в лицо подул ветер. Шесть, семь… — кочка под ногой предательски провалилась, и Лёха всем своим весом ухнул в болото, погрузился в вонючую густую жижу с головой, вынырнул, отчаянно забился. Ухватиться было не за что, кочки не держали, разваливались под руками, комары взмывали с них, яростно звеня.
Лёха наглотался грязи, почувствовал верную близость смерти, подумал о Наташке, о том, как она тонула в озере. Мысль о ней внезапно принесла все воспоминания целиком. Лёха перестал барахтаться, как щенок, а вместо этого, когда голова оказалась над поверхностью, глубоко вдохнул, закрыл глаза и стал, как тогда, у болота, раскручивать реальность в голове. Надавил, перетянул, отодвинул смерть, поставил точку с запятой. И его нога нашла опору под водой — широкую, надёжную, крепкую. Он поднялся, тяжело дыша и отплевываясь.
С громким лаем из-за деревьев выскочил Бася. Следом, задыхаясь, то и дело хватаясь за бок, бежал Як.
— Лёха! Лёха, ты как? — повторял он снова и снова, сгибаясь пополам и пытаясь поймать дыхание. Лёха видел, что он весь дрожит, и слёзы блестят на глазах. — Лёха, ты там нормально стоишь? Вглубь не затягивает? Господи, мы ж тебя третий день ищем… щас отдышусь, наберу — тут и погранцы, и наши все… мать твоя уже… сам понимаешь. Лёха, ну скажи хоть что-нибудь… Ты чего?
По шею в болоте, на башне утонувшего танка, стоял шаман Алексей Витальевич Арбузов и смеялся.
Путь Деркето
И старалась она доплеснуть до луны серебристую пену волны.
Царицу любили, она была очень сильной, гораздо сильнее тех, что были до неё. Она укрепила Скалу, возвела загоны для рыбы, помогла поднять из бездны множество вещей из канувшего в пучину города Ремисэ — артефакты, оружие и машины. Сейчас всем этим занимались учёные: одни пытались разобраться, другие — вспомнить. А главное, она оставляла после себя двенадцать Детей — столько не удавалось ни одной Царице уже много-много десятков лет.
В старых легендах Детей всегда было много: каждый год сотни и тысячи юных голосов звенели среди белых мраморных стен, молодые плавники рассекали воду просторных аллей, всюду звучал смех. Да, раньше было много смеха. Юные смеются легко, радуются себе, миру, друг другу. Смех, радость и жажда жизни закручиваются солнечными водоворотами и тёплыми течениями несут народ Миима в будущее, туда, где все будут лучше, свободнее, сильнее…
Легенды канули в бездну вместе с молодым смехом, величественными городами, могучей силой и блестящим будущим. Миима, Плывущие, были древним народом. Царицы их стали слабы и уже не могли поправить изменившуюся планету, перестали оставлять достаточно Детей. Род Плывущих ещё длился, но из года в год выцветали краски, истончалась раса, усиливалось уныние от обрушившей их жизнь беды. Всего несколько тысяч их осталось теперь на осколках цивилизации, некогда построенной миллионами.
Каждые три года одна из девочек, как и прежде, становилась Царицей, обменивая собственное бессмертие на силу, а силу — на благополучие для своего народа. И всегда находился муж, готовый стрелой из гарпуна выстрелить собою в будущее, слиться с нею, породить Детей и умереть ради продления рода Миима. Пока были эти самоотверженные, были и Плывущие. И была надежда.
Дерке сидела на слишком большой для неё стулке, выточенной из коралла. Синего, как глаза её умирающей матери.
— Ей еще больно? — спросил Оанес, Великий Везир, Первый из Семи.
— Нет, — сказала Дерке. — Ей уже хорошо. Спокойно. Она нами довольна. Особенно мной.
Оанес кивнул, погладил девочку по длинным, редкого багрового оттенка волосам, задержал в пальцах шёлковые пряди.
— Конечно, тобой, Дерке. Таких, как ты, я много лет не видел. Такие, как ты, были давно, до Сдвига. Удивительно, что в наши угасающие времена ей и твоему отцу удалось создать такую, как ты.
Оанес держал в руках один из предметов, поднятых из бездны. Со знанием дела нажал на едва приметную круглую выпуклость — внутри что-то щёлкнуло, засветилось зелёным, и предмет начал раскладываться в трубку, состоящую из нескольких частей разной толщины.
— Это древний прибор для чтения небосвода, — объяснил он. — Поднимемся на поверхность и простимся с Царицей. Будет ночь, и будут звёзды.
— Что такое звёзды? — спросила Дерке.
Оанес сложил трубу.
— Солнца других миров, — сказал он. — Если ты закроешь глаза и о них подумаешь, то вспомнишь и поймёшь.
Дерке послушно закрыла глаза — ничего не вспоминалось. Разве что темнота и покой. До того, как толчок изнутри «Пора!» заставил её тело выгнуться, забиться, разорвать тесную оболочку икринки, было ровно так же.
— Не помню звезд, — сказала она, открывая глаза. — Помню темноту, тепло, любовь мамы, голос отца. И ещё — нам пели. И ты пел!
Оанес усмехнулся.
— Да, у меня очень запоминающийся голос. Каждый раз, когда я пою, в меня бросают различные предметы. Иногда попадают. По своей воле я бы не стал вас так терзать, но это обязанность Везиров — петь нерождённым Детям. А они туго спелёнаты в икринках и ничем в меня бросить не могут.
Дерке рассмеялась.
— Я помню, мне нравились твои песни. Спой мне! Я не буду в тебя ничем бросать… даже этими непонятными предметами…
Она подняла прозрачный диск размером с её руку. И ей вдруг показалось, что она вот-вот поймёт, что он такое и что с ним можно делать.
— Темны воды будущего, А в небе звёзды Сияют глазами Парящих, Мой плавник разрезает воду, Я не знаю, куда я плыву, Но я верю, что свет впереди…— Свет! — внезапно сказала Дерке, дважды сжимая диск. Диск засветился мягким белым сиянием: сначала слабым, потом всё ярче, и вот уже вся пещера заполнилась светом. Юная Дерке видела каждую деталь цветных мозаик на потолке, связки книг на стенах, радостное удивление на прекрасном лице Оанеса. Дерке знала — он сам сочинил эту песню. Только что, для неё.
— Сколько тебе лет? — спросила она тихо.
— Сто семьдесят девять, — ответил он.
— А сколько живут Царицы?
— Три года, Дерке. Всего три года.