Чтение онлайн

— Ты, э-э… — Он прищуривается, читая со своего iPhone. — Эммет Мерсье?

С его густым бостонским акцентом моя фамилия звучит коряво.

— Мер-сье-е-е-е, — огрызаюсь я, на что он отвечает:

— Как будто мне не все равно.

И как ни странно, мне становится смешно.

Даю ему щедрые чаевые и закрываю дверь, изучая маленький конверт. Вместо того чтобы сразу же открыть, я кладу его на стол и иду за гоголь-моголем. Пью, уставившись на конверт, лежащий на краю стола.

Словно боясь обжечься, переворачиваю конверт кончиком пальца. Как и предполагал, на запечатанном конверте вырисовываются рельефные буквы: ЭЭД.

Проглатываю остатки напитка и решаю, что, наверное, лучше просто покончить с этим. Не знаю, почему откладываю.

Открываю конверт и достаю толстую канцелярскую карточку. На ней всего одна строчка текста, написанного мелкими петляющими буквами: «Я отменила помолвку. Ты свободен».

Я перечитал три раза, пытаясь понять, обретет ли она новый смысл, если прочту в другом темпе.

«Я отменила помолвку. Ты свободен».

«Я отменила помолвку. Ты свободен».

«Я отменила помолвку. Ты свободен».

Но ничего не помогает.

Ощущения невесомости, которое, как я надеялся, должно было возникнуть в результате этого заявления, отсутствует. Более того, чувствую, что меня вот-вот стошнит.

Гоголь-моголь на завтрак может вызвать такую реакцию у человека.

Очевидно, что ЭЭД — это инициалы Лейни. Это ее способ расторгнуть нашу старомодную фиктивную помолвку. Я должен открыть шампанское и провозгласить тост за победу в этой тяжелой войне, но только сейчас, внезапно… я этого не хочу.

Разве это не смешно?

Это так забавно, что я наливаю еще порцию гоголь-моголя. Еще нет и 10 утра, а я уже пьян. Включаю рождественские песни и пою, а когда голос устает и в животе урчит, я надеваю обувь и выхожу на улицу в поисках еды, только все чертовы заведения закрыты, потому что сегодня Рождество. Бесцельно брожу кругами, пока не нахожу небольшой ресторан китайской кухни, который открыт. На вывеске написано, что еда только навынос. Я захожу, чтобы сделать заказ, пожилая женщина протягивает мне меню и деловым тоном спрашивает, что я хочу.

— Что? — спрашиваю я, с удивлением глядя на нее, и слезы внезапно застилают мне глаза.

— Чего ты хочешь? — снова спрашивает она, нетерпеливо тыча ручкой в мое меню.

— Дело в том, что… я больше не знаю. Я думал, что знаю. Действительно, черт возьми, думал, что знаю, только теперь я не так уверен, — хмурю брови от разочарования. — Вы понимаете?

Она не понимает.

Она просит меня уйти из ее ресторана.

Мне приходится довольствоваться хот-догами, которые продают в магазине «7/11» на соседней улице, — теми самыми, которые большую часть недели бесцельно крутятся на грязной ленте конвейера. Чтобы покончить причудливую праздничную трапезу, я беру наугад американское пиво из холодильника, а затем иду перекусить на обочину, стараясь как можно лучше разобраться в своих чувствах.

Это… мягко говоря, неудобно.

Подобное прозрение было бы замечательным, скажем, двадцать четыре часа назад.

Сейчас это агония.

Даже несмотря на огромное количество алкоголя, дурманящего мой мозг, я прекрасно понимаю, что это не просто желание получить то, что не могу. Это даже не тяжелый случай праздничной хандры.

Даже если бы я не был абсолютно уверен, мой водитель не преминул бы напомнить, что мои эпизоды с преследованием в галерее Morgan Fine Art, происходящие два раза в неделю, могут доказать, что под всем этим я испытываю очень реальные, очень очевидные чувства к Лейни Дэвенпорт. Конечно, испытываю. Всегда испытывал. Она задела меня за живое, даже когда мы были моложе. Для этого есть французское выражение: la douleur exquise — изысканная боль от любви к кому-то недостижимому.

Я отталкивал Лейни снова и снова, из-за какой-то самодовольной потребности в независимости, только для того, чтобы получить именно то, что хотел, и в итоге впасть от этого в отчаяние.

Пока я хандрю в пижамных штанах и халате, начинает идти снег, что кажется вполне уместным. Я смотрю на свой недоеденный хот-дог, покрытый коркой льда. Черт.

Телефон начинает звонить, и я достаю его из кармана. Когда отвечаю, Александр сообщает, что уже десять минут стучит в мою входную дверь.

Даже не пытаюсь придать интонации своему тону.

— Меня нет дома. Я на соседней улице.

— Где?

— На обочине.

— Ты где?

Он думает, что связь плохая.

— Я ем хот-дог.

— Господи Иисусе.

Не прошло и пяти минут, как его водитель заезжает на парковку прямо передо мной, и младший брат, которого я в прошлом бесчисленное количество раз вытаскивал из клубов, отчитывал и приводил в чувство, нависает надо мной в костюме от «Армани» и шерстяном пальто верблюжьего цвета.

— На тебе домашние тапочки.

Я опускаю взгляд.

Хм. Я и не подозревал.

— Почему ты здесь сидишь?

— Я напуган до смерти.

— Из-за чего? Изжоги? Потому что если ты доешь этот хот-дог, то потом пожалеешь об этом. Поверь мне.

Вдохновение нахлынуло внезапно.

— У тебя есть номер телефона Лейни?

Он улыбается и качает головой.

— Давай пока воздержимся от важных телефонных звонков. Ты не в лучшем состоянии, брат.

Отлично.

— Почему ты был у меня дома? — спрашиваю я.

— А где еще мне быть на Рождество?

— Однажды на Рождество я застал тебя в постели с тремя женщинами.

Он улыбается, ничуть не смущаясь.

— Что я могу сказать? Некоторые годы лучше, чем другие.

Я закатываю глаза и поднимаю руку, чтобы он помог мне подняться с заснеженной земли.

— Ты уже разговаривал с отцом сегодня?

— Он летит обратно в Париж и, без сомнения, вычеркнет нас из завещания.

Я пожимаю плечами.

— Оно того стоило.

Он ведет меня к ожидающей машине и следит, чтобы я сел на заднее сиденье, не ударившись головой.

— Я шучу. Он никогда бы не вычеркнул тебя из завещания. Для него ты — второе пришествие Христа. Он так сильно давит только потому, что видит в тебе столько от себя. Это жутко, правда. Чем старше ты становишься, тем больше походишь на него. — Александр содрогается. — Мне невыносима мысль, что его может быть двое.

— Я не так уж на него похож.

Брат разражается смехом, как будто я сказал самую нелепую вещь, которую он когда-либо слышал.

— Ты должен увидеть себя моими глазами.