Чтение онлайн

— Сделай это снова, — выдыхаю я ей в губы, целомудренно целуя, второй, третий. — Скажи мне, что ты моя. Скажи мне еще раз.

— Я твоя, Ник, — мягко отвечает она. — Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть.

Я точно знаю, что она имеет в виду, и это заставляет меня напрячься. Я быстро выхожу из нее и снова раздвигаю ей ноги.

— Знаешь, это заставило меня возненавидеть тебя, — признаюсь я, и мой голос больше похож на рычание. — Я хотел убить тебя. — Вот только океан позаботился об этом, так что, может быть, я найду в своем сердце силы простить ее. Может быть. — Но только посмотри, как ты наполняешься мной, солнышко. — Я толкаю свою сперму обратно в нее. — Посмотри на эту хорошенькую маленькую киску, полную меня. — Я стону. — Мне наплевать на то, что ты сделала.

Я наклоняюсь, чтобы попробовать нас на вкус, и снова стону, а ее ноги обхватывают мою голову. Она прижимается бедрами к моему рту и стонет.

— Ты болен, — говорит она со смешком.

— И ты такая же, как я. — Я ухмыляюсь и отстраняюсь от нее. — Так давай будем вместе.

— Какая я на вкус, детка? — спрашивает она, и у меня снова по спине бегут мурашки, в животе порхают бабочки всего от одного слова.

— Как я, Камилла.

Она улыбается, снова закрывая глаза, и я беру теплую тряпку, чтобы вытереть ее. Закончив, я проскальзываю обратно к ней в постель, наслаждаясь ощущением ее тела рядом со своим, и закрываю глаза, когда она снова начинает тяжело дышать.

Когда я снова начал заботиться о ней? О, да, я никогда не переставал. Она всегда так поступала со мной, заставляла меня по уши влюбляться в нее. Без контроля над собой или своими чувствами. И это самое страшное из всего.

17 Лет

Олег Павлов из тех мужчин, с которыми лучше не связываться, но все же я продолжаю дразнить его, выводя из себя. Этого легко добиться. В конце концов, мы ненавидим друг друга. С тех пор, как он убил мою маму за супружескую измену семь лет назад, мы были в ссоре. Возможно, она поступила неправильно, нарушив правила, но она не заслуживала смерти. По крайней мере, не на моих глазах.

Моя мать была доброй женщиной, из тех, кто печет тебе печенье по понедельникам и вытирает слезы по любому поводу, не задавая вопросов. Раньше она была моим плечом, на котором я мог поплакать, когда отец вел себя со мной как придурок, и я скучаю по ней так сильно, что это причиняет боль. Однако теперь все стало проще. Даже если нет никого, кто мог бы помочь, кто утешил бы меня, я не чувствую, что мне это больше нужно. Возможно, потому, что мне пришлось научиться обходиться без этого.

Последние несколько недель у меня были проблемы с математикой, и сколько бы я ни старался учиться или сдавать контрольные, у меня просто не получается. Что сейчас выводит из себя моего отца. От меня ожидают, что я буду идеальным, потому что я единственный ребенок, наследник империи. Ладно, к черту это. Я не могу нести этот груз на своих плечах.

— Ты кусок дерьма! — кричит мой отец. — Предполагается, что ты унаследуешь целую империю, станешь моим преемником! Тупые мальчишки ни хрена не умеют руководить, Николай. Возьми себя в руки.

— Не указывай мне, что делать, — киплю я. — Ты не имеешь права так со мной разговаривать. Только не после мамы.

— Ты мой сын, черт возьми. И я буду говорить с тобой так, как захочу. Ты живешь под моей крышей, я плачу за твою школу и даю тебе все, ты, неблагодарный мудак.

— Никто тебя об этом не просит!

— Если бы ты не собирался стать Паханом, мне было бы похуй. Но мне нужно сохранить имидж.

— Меня не волнует твой имидж! — Я кричу. — Я ненавижу тебя. Прекрати пытаться управлять моей жизнью!

— Ты наглый сопляк. Тебе нужно научиться следить за своим языком, — говорит мой отец, подходя ближе и нанося удар кулаком в лицо. Я слышу, как хрустит мой нос, затем из него хлещет кровь и стекает по лицу. Я шиплю от боли. — А теперь убирайся к черту с глаз моих.

Я соглашаюсь и ухожу. Не смея оглянуться. Это был бы момент, когда моя мама ворвалась бы и спасла меня, утешила, расцеловала. Но ее здесь больше нет, и мне нужно перестать думать о "что, если". Я должен помнить, что она ушла и никогда не вернется. Спасибо ему.

Добравшись до своей машины, я возвращаю нос на место, хватаюсь за основание и быстро дергаю, прежде чем успеваю подумать дважды. Слезы текут по лицу, и я хватаю бумажную салфетку из бардачка, чтобы вытереть кровь. Милла взбесится, когда увидит это, и я готов поспорить, что там останется засохшая кровь, даже когда я вытираю ее так быстро, как только могу. Я думал, что в машине остались влажные салфетки.

Когда я приезжаю в парк, то оставляю свою машину в одном из самых дальних мест. Я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал её и понял, почему я здесь. По сей день никто никогда не приходил сюда в то время, когда приходим мы. Честно говоря, девять вечера — это слишком поздно, чтобы дети могли идти на игровую площадку, вот почему она идеальна.

Мульча хрустит у меня под ногами, слегка влажная и грязная от тающего снега. Когда я добираюсь до детской площадки, Милла сидит на нашем обычном месте. Под ней одеяло, которое кажется водонепроницаемым, и она что-то читает на своем Kindle. Я подхожу, чтобы сесть рядом, ожидая момента, когда она поднимет голову и испугается. Как я и подозревал, в тот момент, когда ее взгляд попадает на мое лицо, она громко ахает, и ее глаза наполняются слезами.

— Что случилось? — выдавливает она. — Это сделал твой отец?

Я киваю один раз:

— Все в порядке, принцесса. — Я уверяю ее. Так и есть. Я привык к побоям, жестокому обращению. Это продолжается так долго, что можно сказать, это все, что я когда-либо знала от него. — Теперь я здесь, и мне намного лучше.

— Иди приляг. — Она похлопывает по одеялу, и я сажусь на него, затем ложусь на бок. — Что ты сделал, чтобы он взбесился?

— Получил плохую оценку по математике.

— Подожди. — Ее глаза расширяются. — И это все? Он сломал тебе нос из-за плохой оценки?

— Да, Камилла, — говорю я тоном, который, я знаю, ей нравится, подчеркивая ее прозвище. — Он сказал, что я недостаточно хорош, чтобы быть его наследником. Он назвал меня глупым.

— Но это не так, — возражает Камилла. — Ты самый умный человек, которого я знаю!

Я поднимаю взгляд со своего места на земле, прижавшись щекой к одеялу. Холод все еще просачивается сквозь водонепроницаемую подкладку, хотя она не промокает.

— Иди приляг со мной.

Камилла улыбается и пододвигается, ложась так, чтобы мы оказались лицом друг к другу. Она так красива, что это причиняет боль. Ее карие глаза сегодня другие, чем я раньше видел, и снова задаюсь вопросом, каково было бы увидеть их при дневном свете. Почему мы всегда должны прятаться? Наступит ли когда-нибудь день, когда мы этого не сделаем?

— Можно я тебя поглажу? Проведу пальцами по твоим волосам?

Я улыбаюсь, вспоминая, как не так давно делал то же самое с ней.

— Я никогда не смог бы сказать тебе «нет».

Она пальцами касается моего лица, поднимается по подбородку, щеке, затем по лбу. Я закрываю глаза, когда она щекочет, и у меня вырывается непрошеный стон.

— Это приятно, — говорю я ей, когда она запускает в мои волосы и запутывается в них.

— Вопрос двести пятьдесят.

Я смеюсь.

— Что самое худшее, что с тобой когда-либо случалось?