Чтение онлайн

— Да.

И тогда Петров проговорил:

— Я понимаю, что у тебя есть вполне определённые планы, относительно того, кто будет проводить эту операцию, но всё я прошу, и даже — настаиваю — я желаю принимать участие в этой операции. Я хорошо знаю местность. Я уже не могу просто сидеть на месте. Я мстить хочу! Очень хочу!

— Да разве ж ты сидишь на месте?.. Ладно, я тебя понял. Да только я не могу самолично принять решение: кто будет в этой операции принимать участие, а кто — нет. Ведь, помимо меня, в штаб нашей организации входят и другие люди. Я не царь, я не бог, я просто комиссар «Молодой гвардии»; то есть в моей ведомости, в основном политически-агитационная деятельность, в то время, как командир прорабатывает боевые операции.

На прошедшее тем же вечером в мазанке Третьякевичей совещание штаба «Молодой гвардии» был приглашён и Витя Петров, как человек, уже прошедший многочисленные проверки, как отличный товарищ, которому полностью доверяли.

На этом совещании присутствовали: Ваня Туркенич, которого, как опытного лейтенанта Красной армии назначали командиром; Витя Третьякевич — комиссар и Ваня Земнухов, который отвечал за конспирацию и разведку. И Ваня Земнухов подтвердил сведения полученные от Вити Петрова — об устроенном у шахтёнки складе оружия ему рассказал один паренёк, которого ещё не приняли, но после проверки в деле собирались принять в «Молодую гвардию». Помимо того, посёлок Первомайку представляла Уля Громова. Она сидела рядом с Ваней Земнуховым, близорукие глаза которого сияли тем же прекрасным пламенем любви, что и очи Ульяны — он был счастлив тем, что преподнесённые ей стихи нашли в Улином сердце, и она, не говоря много, просто посмотрела на него так, что Ваня почувствовал себя счастливейшим на всей земле человеком.

Ну а ещё в мазанке присутствовал Серёжка Тюленин, лицо которого являло собой странное сочетание тех мрачных оттенков, которые откладывает на людях война и постоянная близость смерти; и светлейшие оттенки чувства светлой юношеской любви, которая в эти дни расцвела между ним и Валерией Борц.

Не было Любы Шевцовой, которую хоть и не ввели в штаб, но, как лицу ответственному, разведчице, доверили присутствовать на нескольких прошедших заседаниях. Но в эти дни Люба отправилась в Ворошиловград, где надеялась установить связь со взрослыми подпольщиками.

Порывистый Серёжка Тюленин едва сумел выслушать до конца Витю Третьякевича. Но вот он вскочил, треснул кулаком по столу, и воскликнул:

— Ну и чего же мы тут сидит да обсуждаем?! Ведь уже всем совершенно ясно, что надо брать этот склад с оружием!

Тогда поднялся со своего места Ваня Земнухов, и заговорил своим очень спокойным, рассудительным голосом:

— Общая ситуация, вроде бы, действительно ясна, но нам просто необходимо проговорить все детали готовящейся операции; помимо того, каждый, принимающий в ней участие, должен получить конкретное задание. Ведь у нас серьёзная организация, а дело, которое мы сегодня должны провернуть — очень ответственное. И вообще, быть может, сейчас найдутся такие аргументы, что дело придётся отложить…

Серёжка Тюленин стремительно прошёлся по мазанке, и всё-то казалось, что вот сейчас он выскочит на улицу, и сам, в одиночку побежит отбивать оружие у немцев.

Но вот началось совещание. Витя Третьякевич бодрым, деловым голосом зачитал составленный им план боевых действий; отдельные моменты этого плана обсуждались, но в целом же всё, что было им задумано, участники штаба «Молодой гвардии» приняли.

И уже в конце этого совещания Серёжка Тюленин проговорил:

— Вот и скажите: стоило на это время тратить, а? Прямо бы сразу взяли, да и пошли. А теперь придётся откладывать дня.

— Стоило, Серёжа, стоило, — улыбаясь, заверила его Уля Громова. — Хотя бы для того стоило, чтобы ты постепенно к воинской дисциплине приучался…

Они по одному вышли из города в родимую, донецкую степь, и встретились в заранее условленном месте. Это были ребята из группы Серёжки Тюленина, и ещё — Витя Петров, который был самым мрачным и сосредоточенным из всех них.

Всего — пять человек, и только у двоих из них — у Серёжки Тюленина и у Стёпы Сафонова имелось огнестрельное оружие; зато каждый нёс с собою по мешку, в который было насыпано немного картошки — эти «картофельные» мешки тоже входили в составленный Витей Третьякевичем план. Самого Вити с ними не было, потому что он намеривался в эту же ночь участвовать в нападении на машину с фашистскими офицерами…

Что касается пути до маленькой шахтёнки № 4-17, то он ничем примечателен не был.

Ну, разве что, сияло приветливо и мило солнце не жгучее, солнце осеннее. Ну разве что от трав увядающий шёл аромат лёгкий и приятный; ну разве что каждый шаг по родимой земле был удовольствием ни с чем несравнимым.

И уже в поздних сумерках подошли к этой шахтёнке, но остановились на безопасном расстоянии, где их никто не мог увидеть, и там улеглись на землю и, окружённые беспрерывным, завораживающим, и, словно бы песнь какую-то поющим, шелестом трав; и лежали, не разговаривая, — ждали.

…Время ожидания не было напряжённым, и не тянулось оно, а пролетело быстро, потому что всё окружающее их, было их домом, их Родиной, и только вот враги, отдалённые окрики которых время от времени доносил до них ветер, были здесь чужими. Но эти окрики вражьи казались столь ничтожно слабыми и ненужными против того величественного, казалось бы к самому небу вздымающемуся шелестящему хору умирающих трав, который незримыми, торжественными волнами наплывал на них со всех сторон…

В те мгновенья ребята верили, что в каждой, в каждой травинке есть душа, и теперь все они, миллиарды этих изящных душ трав и цветов вздымаются к небу, по которому медленно и величаво плыли густые, похожие на перины, но уже совершенно тёмные облака.

Там, в небе над их головами, в каждое мгновенье происходила некая непостижимая для них, но нужная работа; оттуда доносился мягкий шелест, там словно бы чьи-то огромные крылья двигались и кто-то мягко и успокаивающе дышал безмятежной свежестью на всю эту огромную, шелестящую степь.

И когда пришло время действовать, то ребята даже испытали некоторое сожаление от того, что надо отрываться от этого единения со спокойной природой, и даже казалось им, что это счастье слушать степь и небо неповторимо, и не вернётся к ним никогда-никогда.

Но им надо было идти к этому складу оружия, и они пошли, крадучись. В них велико было чувство ответственности перед своими товарищами, и перед иными людьми, которых они не знали, но с которыми жили на одной земле. Это чувство было сильнее естественного, но всё же животного, обусловленного оставшимися нам с каменного века рефлексами заботы о своём собственном благе.

Тщательно продуманная Витей Третьякевичем и Ваней Земнуховым операция прошла стремительно и успешно. Охранники, двое из которых были пьяны, а третий и вовсе храпел, — даже и не успели ничего понять, как были уже мертвы; и несмотря на то, что один из них, уже мёртвый, вырвался и, повалившись на землю, довольно-таки громко шипя, забился в агонии — он не был услышан, потому что из стоявшего на некотором отдалении дома ярко лился электрический свет, истошно гремела музыка; и орали голоса пьяных немцев, в которые вплетались иногда истерично-весёлые взвизги пьяных девиц…

Оружие, патроны — всё это вынесли из склады, и, присыпав сверху картошкой, уложили в мешке. Затем быстро пошли по небольшой, ведущей в сторону Краснодона дорожке.

Они так и не обменялись ни единым словом; возвращались в свой город — маленькими, чёрными тенями двигались в незримом, но всё так же торжественно шуршащем пространстве степи…

И Серёжка Тюленин понимал: то, что они добыли в этот раз — это очень даже солидное, и необходимое пополнение в арсенал организации; он понимал, что день прошёл, по крайней мере, не без толку, но теперь он был так же мрачен как и Витя Петров, который шёл рядом с ним.