Чтение онлайн

— Сотни рыб ринулись на поиски одной рыбы, имя которой Сторыбица. Три змеи пробрались в этот мир, чтобы отыскать Трехзмея… То, от чего ты отделился, осталось целым… — Теперь это было похоже на наивную загадку с одним лишь единственным ответом, в то время как я нашел тысячи других. Я слышал вопрос Халинга, словно ставившего передо мной зеркало: «Кто ты?» — и мой пустой ответ: — «Я есть я». Вспоминаемые мною слова Халинга напоминали учительскую помощь студенту-первокурснику, дающему неточные ответы. От его голоса веяло отчаянием, поскольку его лучший ученик не воспринимал подсказок, которые он давал из последних сил, стараясь помочь ему. Душа должна озарить саму себя, все остальное — пустота.

Боже мой, столько лет назад я заявлял, что я есть я, и продолжал дальше искать себя. Конечно же, вот почему Халинг ушел из ритуальной магии, посвятив себя «Интенсиву Просветления», очевидному обучению для довольно глупых, глухих и слепых учеников в невидимой церкви Истины.

Эти воспоминания, сопровождаемые инсайтами, очистили мое сознание, и какое-то время оно было похоже на пустое зеркало, а возникшее позднее перистое облако воспоминаний начало постепенно обволакивать его. Вечер с бабушкой в Виолин До, ее история о мальчике, похищенном странствующими цыганами, и звук колокола, вернувшего его, состарившегося, назад в родные края. В этих нежных воспоминаниях меня поразили слова бабушки, говорившей голосом мальчика: «Всю свою жизнь я искал свой настоящий дом и теперь нашел его, и я понимаю, что никогда не покидал его».

Я увидел себя следующим ранним утром, стоящим перед домом: стены стали прозрачными, и я мог видеть бабушку и моего брата, крепко спящих в своих постелях. Я был необычайно медлителен, словно повзрослел или постарел. Во фруктовом саду раздавалось пение птиц. Солнце еще не взошло, но по земле уже шла мягкая теплота, утренняя роса еще не проступила, и ноги было невозможно намочить. Я медленно шел по тропинке, пролегавшей посередине фруктового сада. На пеньке липы лежал старый забытый коврик. Я сложил его, а затем расстелил на траве и уселся, прислонившись спиной к пеньку дерева.

Вода в пруду была спокойной и прозрачной, я заметил бесшумно проплывающую стайку рыб с красными плавниками. Мои мысли успокоились, дыхание замедлилось, и я перестал ощущать свое тело. Постепенно начали всплывать образы из истории бабушки. Я оказался тем самым мальчиком из ее рассказа, и от звука колокола меня окутала сильная тоска. Первый луч солнца пробрался сквозь густую крону старой яблони и коснулся моего лица. Я медленно начал закрывать глаза, чтобы насладиться его мягким теплом. Перед закрытыми глазами плыли красные крапчатые и желтые, переливающиеся оранжевыми тонами точки. Они передвигались медленно, как рыбы с красными плавниками в чистом пруду. На этом многоцветном фоне появилась светло-синяя точка. Она чуть-чуть подрожала, словно замешкалась, а затем расширилась, и из центра появился расплывчатый образ Спирилена. Он улыбнулся, и от его улыбки забилось мое сердце, словно предчувствовало огромное счастье. Я открыл глаза и на мгновение был ошеломлен красотой пейзажа. Картина разворачивалась на рассвете, когда затихает абсолютно все: птицы перестали петь, рыбы замолчали, не было ни единого дуновения ветерка, так что водная гладь в чистой части пруда была такой же неподвижной, как позабытое стекло. Облака замерли на месте, и все звуки затихли вдали.

Я взглянул на свои ладони, лежащие на бедрах. Я смотрел на них с восхищением, так как, по правде говоря, видел их впервые. Это были мои ладони! Я был поражен их красотой, и мои глаза налились слезами. Я перевел взгляд с ладоней на кроны яблонь и дубов, стоящих по ту сторону рыбоводного пруда. У них также был необычный вид, я был опьянен новизной этого незнакомого сладострастного чувства. Мое тело становилось таким же тяжелым, стойким и неподвижным, как толстый ствол дуба, прочно пустившего свои корни глубоко под землю.

Я бы хотел больше никогда не шевелить своим телом или что-либо менять, дабы не потревожить такую красоту. Никакое другое состояние, состояние власти, изобилия, славы или сказочные миры, не могли сравниться с тем спокойствием, что я испытывал в тот момент. Наступил покой, глубокий неописуемый покой, похожий на океан из расплавленного золота.

Казалось, что я подошел к финальной точке длинного и тяжелого приключения, и передо мной открылся изумительный вид. Это была прекрасная точка, я мог остаться там навсегда, я дошел до нее после стольких напряженных и беспокойных лет, поскольку к этому моменту уже не был десятилетним мальчиком. Я чувствовал себя старше и мудрее всех взрослых, которых оставил в другом мире. Слов было недостаточно, чтобы описать такое великолепие, такую полноту и достижение, такое всеобъемлющее единство.

Я прекрасно осознавал свое тело и, тем не менее, ощущал себя так, будто поднялся на неземные высоты. Во мне словно трепетал золотистый свет, и в то же время все внутри постоянно оставалось неподвижным. Весь мир, переплетенный с бесконечностью, в котором все неизменно, в котором нет начала, был во мне. Мое переживание было за пределами человеческих чувств и силы мысли, вне досягаемости слов, и все же оно было таким же реальным, как острие ножа под пальцем. Все было одним целым, и одно целое было всем.

Я не знаю, сколь долго я находился в состоянии этой сверхзаостренной и в то же время естественно раскованной бдительности. Но постепенно мир вокруг меня начал сужаться и заново формироваться. Поначалу у меня сложилось слабое ощущение того, что ко мне снова вернулись мое тело и окружение, затем ощущение пространства и времени дня, за которым последовало ощущение собственной личности, целей, ответственного отношения ко взрослым, а затем подошел черед остальных слоев сознания, формирующих у нас переживание реальной жизни. Я живо чувствовал, что напился чистой воды всезнания из далекого и вечного Источника существования. Все мое существо накрыла волна блаженного и теплого наслаждения.

Каким-то необычайным образом ребяческие воспоминания переживаний в Виолин До слились с моим текущим состоянием, словно я прислонялся спиной к деревянной хижине ашрама и стволу дерева в Виолин До, ощущая их одновременно. Да, это было оно. И тогда я стал просветленным. Сколько раз я слепо смотрел на очевидную истину? Это озарение произошло без каких либо сожалений или укоризн. Это были просто Истина и я в неразрывном единстве. Игры в создание переживаний с другими посредственными участниками, как привлекательными, так и безобразными, или пугающие забавы существовали лишь потому, что совершенство Единства преследовала тень божественной тоски. Когда я вступал в одну из таких игр, привлеченный той драмой, что они предлагали, я отождествлялся с ними на несколько лет, жизней или эонов, и по завершении игры какое-то время переживал божественную тоску, после чего отправлялся на поиски новой игры в прятки.

Теперь же начиналась игра на высшем уровне, и когда я думал о ней, то не чувствовал тревоги. Я осознавал свое притворство и тот факт, что позднее обнаружу что-то неизвестное для себя, и что вся прелесть игры состояла в притворстве, поиске и распознавании. Были и другие люди, бескрайний мир, в котором что-то происходило между мной и ими, то, что мы называем жизнью, и Великий Творец игры, который создал эту безгранично огромную площадку, где я мог немного повеселиться. Когда я не знал ответа на загадку, я страдал от ран, полученных на ней, меня иногда терзало желание умереть в агонии прямо там, однако все это было частью бесконечной игры. Я был настолько открыт, что мог принять то, от чего отказывался столько раз, что между Великим Творцом игры и мной существовала тайная связь, и когда я открою ее, игра наконец будет закончена.

Я вернусь домой сразу же после того, как попрощаюсь с Йогендрой и Арджуной. Я никогда не чувствовал себя таким правым, когда говорил ему, что являюсь Мастером. Никогда! Мне нужно было не говорить, а прокричать эти слова так громко, чтобы мой голос прогремел по всему ашраму. Мастер — центр моего существа в этот период жизненной игры. Как я мог сомневаться в своей миссии даже на секунду, поскольку те незначительные боли, что я испытывал в середине второго дня, теперь казались мне второстепенными деталями из далекого прошлого? Но в тот же момент меня посетила и другая мысль: эта игра была бы не столь интересна, если бы я не притворялся, что страдал. В этом была ее привлекательность. Я собираюсь домой, чтобы осветить эту затемненную часть мира, как свежевыступивший румянец, как просветленный игрок, который поджарит всю Европу: «Вот он, настоящий человек, вот он, Великий Мастер!» В Чикаго Питер Пэрриот был прав, говоря о том, что мое просветление зажжет много новых фонарей. Темнота уступала место пробуждающейся заре.