Чтение онлайн

— Чуешь, упырь? — прошептал Вахрамеев.

— Да тут разве полудурок не учует какой, — отозвался Бучила. — Нехорошее место и недавно совсем завелось, иначе я бы узнал.

— Плохо за порядком следишь, — подначил ротмистр.

— Пф, не ты первый мне такую клятню говоришь. Знаешь где говорильщики эти? Вот и не надо тебе. Плохо слежу. А кто хорошо? Власть новгородская? Той и вовсе плевать.

— Было бы плевать, нас бы тут не было.

— Ага, заливай. Вы тут за головами охотитесь, остальное вам мало волнительно. Два дня вокруг крутитесь, а успехов словно котенок нассал. Так вас дюжина, а я один, две руки, две ноги, одна голова, жизней нет запасных. Ну обаяния поболе, чем у других. Село стоит? И на том спасибо скажи.

Вахрамеев спорить не стал. Жуткий запах усиливался, графиня прикрыла лицо тонким платком. Собаки беспокоились и жались к ногам. Савва, идущий первым, остановился и плавно присел. За посеревшими мертвыми елками угадывалась острая крыша. Низкую, заросшую бурьяном землянку было не разглядеть шагов с десяти. Жилище выдавала только повисшая в воздухе густая тошнотворная вонь.

— Вот где падаль свила гнездо, — ротмистр вытащил пистолет, жестами приказал своим взять хибару в полукольцо и шикнул на Руха. — Куда? Рядом будь.

— Ты мне не указчик, — Бучила обошел кучу сырого валежника и едва не свалился в глубокую яму. Будь он беременным, тут бы, скорее всего, и родил. На дне ямины, увитой бахромой еловых корней, разлагалось мелкое лесное зверье. Жидкая смрадная каша из гнилого мяса, отслоившейся шкуры, роящихся опарышей и голых костей. От миазмов заслезились глаза даже у видавшего виды Бучилы. Он чуть отступил, просыпав в яму комья земли. Лежащая сверху то ли норка, то ли куница, хер ее разбери, шевельнулась, и Рух поспешно заморгал, прогоняя видение. Казалось, разорванное напополам тельце шевелилось от кишащих внутри белесых червей. Бучила удивленно вскинул бровь. Зверек перебирал передними лапами, открывал крохотную пасть и вращал мутным глазом. Хлюпнуло, наружу выпросталось пятнистое, ободранное, изляпаное черной слизью крыло. Поверхность гнилой жижи пришла в движение, чавкая и пузырясь. Рух инстинктивно отдернулся. Происходящее нравилось все меньше и меньше.

— Мертвые и в тоже время живые, — прошептала неслышно возникшая рядом Лаваль.

— Есть места, где мертвые поднимаются, но это другое, — откликнулся Рух, не сводя взгляда с бурлящего месива. — Мразина какая-то балует и я буду не я, если сучаре этой ручонки шелудивые не оборву.

Позади землянки просматривался покосившийся навес, а под ним клетка из неошкуренных еловых жердей. У Руха екнуло сердце. В углу клетки, тесно прижавшись друг к другу сидели Степан и Филиппка. Перепуганные, окровавленные, но живые! И вроде даже при ушах и носах. Отчим неумело прижимал пасынка к груди и гладил по спутанным волосам. Бучила подавил желание броситься на выручку. Валявшаяся рядом с клеткой черная груда, поначалу принятая за кучу гнилого тряпья, шевельнулась и звякнула цепью. Разложившийся мертвяк, с ошметками плоти на почерневших костях и клочками длинных волос, облепивших череп, конвульсивно задергался. Мертвец сгнил насквозь и мог только ползти, цепляясь высохшими руками и чуть слышно скуля. Заложный попытался добраться до Степана, но цепь натянулась, отбросив тварюгу назад.

— Эта гадина по твоей части упырь, — сказал охрипший от напряжения Вахрамеев. — А вот эти по нашей.

Из-за землянки вышли трое еле ковыляющих падальщика, раненые и залитые кровью. Остатки засады в овраге и ничего бы тут страшного, если бы следом, на свет божий, не выбралось страшилище, коих Рух еще не встречал: мальчишка-подросток, невысокий и щупленький, умерший не больше недели назад, а оттого шустрый и бодренький, с собачьей башкой, старательно пришитой рядом со своей головой. Обе головы были живые, человеческая вращала черными глазами и разевала в немом крике рот, собачья щелкала пастью и пускала зеленую, отвратительную слюну. Заложный припадал на бок и Руху окончательно поплохело. Левая голень мертвеца была заменена на собачью лапу. Два колена, свое и собачье, сгибались и пружинили в разные стороны. Руху на память тут же пришли странные следы вокруг Рычковского хутора: человечий — собачий — человечий — собачий… Как там Филиппка сказал: «дяденька с собачкой гуляли». Ага, догулялись видать… Вместо ладоней у мертвяка хищно кривились ржавые, иззубренные серпы.

Крик Вахрамеева утонул в залпе, кромку поляны затянул удушливый дым. Пороховое марево унес ветерок, падальщики скорчились на земле. Один еще дергался, подгребая сухую хвою под себя. Человек — собака медленно приближался. Оно и понятно, обычные пули ему нипочем. Рух вспомнил свои обязанности и прыгнул, размахивая Чертовым клинком. А если счастье подвалило и он нечисть всякую с одного удара сечет? Навстречу мелькнули серпы, руки тряхнуло. Ага, жди, меч оказался не из таких, кривое лезвие намертво застряло в грудине у мертвяка. Рух дернулся, чуть не столкнувшись с заложным, серп рванул балахон на груди, собачья пасть щелкнула клыками, опалив лицо кислым смрадом. Сбоку возник Вахрамеев. Бахнуло. Тяжелая пуля отбросила мертвяка, снеся нижнюю челюсть и половину тронутого гнилью лица. Бучила выпустил липкую рукоять Чертового клинка, выхватил верного «Поповича», снес собачью башку и, войдя в раж, принялся лупить по чем попало, под звук рвущейся плоти и трещащих костей. Мертвяк пошатнулся и упал. Так тебе, сука! Рух наступил на теперь уж точно мертвое тело и, раскачав, с усилием вырвал Чертов клинок. Вот ведь бесполезная хренотень!

— Теперь в расчете, упырь? — осведомился самодовольно ухмыляющийся ротмистр.

— Ни клята, — огрызнулся Рух. — Падальщик бы тебя точно прикончил, а эта сранина мне тьфу, на единый хамок.

— Заступа! Заступа! — Филиппка приник к прутьям клетки.

— Я сейчас, обожди малой, — Бучила, вооруженный сразу двумя мечами, словно затраханный сказочный богатырь, повернулся, собираясь прикончить тварь на цепи. Заложный, оказавшийся бабой, жутко скалился, дергаясь так, что кольцо вбитое в сруб, держалось на одних только соплях. Рух примерился для удара, и уловив смазанное движение, отскочил, приготовившись к обороне. Тень, выскочившая из землянки, пронеслась мимо и с тоненьким криком:

— Не надо! Не надо! Мамочка! — прикрыла собой лязгающую челюстью тварь.

Рух поперхнулся, опознав пропавшую Варьку — голую, взъерошенную, измазанную свежей кровью и грязью. Образина жалась к девчонке, жалобно прискуливая и тягучими нитками пуская слюну.

— Варвара, ну ёб твою мать! — Рух опустил клинки. — Нет, вы только гляньте!

— Не подходи, не подходи! — Варькины глаза налились угрожающей чернотой.

— Сколько живу, такого блядства не видел, — подошедший Вахрамеев сплюнул под ноги. Рейтары окружили землянку и ее обитателей.

— Это то о чем я подумала? — голос Лаваль мелко дрожал.

— Ага, то самое дерьмо, — согласился Бучила, картинка сама собой сложилась в башке. — Никак Варюшенька мамку усопшую подняла.

— Подняла! — с вызовом крикнула Варька, ничуть не стесняясь бесстыдной своей наготы.

— Ясно теперь, — Рух расплылся в нехорошей ухмылке. — Год назад была обычной соплюхой — вышивки, ленточки, куколки, мечты о прынце на белом коне. А потом мать умерла.

— Он убил ее! — Варька обличающе указала пальцем на сидящего в клетке отца.

— Ведьмой она была, ведьмой! — взревел Степан. — Всю жизнь мне врала! Душу Дьяволу продала! Варьку родила, а потом всех детей бесам несла! Роды подгадывала на лето, когда я все время с бортями, а как вернусь рыдала, волосья рвала, убивалась по-всякому, дескать умер ребеночек наш! А я дурак верил! На могилки ходил, сердце отцовское рвал, а в могилках тех куклы лежали!

— От наивная душа, или и правда мозгов от рождения нет, — удивился Бучила. — Думаешь почему нечисть лесная тебя, обормота, пальцем не трогала, борти медом полнились и пчел всякий мор обходил стороной? Жена детьми вашими выкупала удачу ради тебя. У всего своя цена, Степка-дубовая голова.

— Не правда! — Степан рванул клетку, хрустнули жерди. — Я за ней проследил, видел, как она дите бесу в лесу отдала!

— Ты совсем дурак? — вздохнул Рух. — Пчелы засрали башку? Неужели не увязал смерть жены и крах медового промысла? — Бучила перевел взгляд на Варьку, не обращая внимания на мертвечиху, попытавшуюся уцепить его когтищами за сапог. — А ты, ты видела, как отец убил и закопал мать. Ненависть и ужас открыли проклятый дар. Тлевшее в матери, в тебе разгорелось буйным огнем. Кого первого подняла?