Завещение бессмертного
Шрифт:
Спустя еще год Армен украсил дверь шерстяной повязкой, напоминавшей о женском трудолюбии. Дочку назвали Филофеей — любящей богов, по-домашнему просто Филой — любящей...
Когда же родилась еще одна дочь, в дом уже все настойчивее стучалась бедность: наследство умерших родителей и приданое Гедиты таяли как дым.
И все равно он не унывал, надеялся на лучшее и с молчаливого согласия Гедиты назвал свою младшую дочь Клейсой2...
Эвбулид не заметил как уснул.
Когда проснулся, увидел, что за дверью уже ночь. Засмеявшись от радости, он набросился на оставшуюся в миске кашу, допил настой в кувшине и, блаженно откинувшись, уснул на этот раз сытым, спокойным сном.
9. Близкий друг
Сколько он спал — час, сутки, не помнил. Очнулся от осторожного поскрипывания шагов по посыпанной дробленым камнем дорожке.
Шли, без сомнения, к эргастулу. Знакомо отодвинулся засов, скрипнула, открываясь, дверь. На пороге, как и в первый раз на фоне звездного неба, возникла знакомая фигура Домиции...
– Афиней! — дрогнувшим голосом окликнула она и, увидев поднявшегося ей навстречу Эвбулида, попросила: — Давай скорей кувшин и миску, чтобы управляющий не догадался, что я была здесь. А себе возьми вот это...
Эвбулид, бормоча слова благодарности, протянул римлянке пустую посуду и принял из ее рук что-то теплое, завернутое в большие листы папоротника. Сверток защекотал ноздри запахом, вареного мяса.
– Почему так тихо в усадьбе? — спросил он, шумно глотая слюну.
– Филагр отослал всех домашних рабов на поля, но сам иногда наведывается сюда вместе с липучим сыном Эвдема! — вздохнула она и посоветовала:— Ты ешь, не стесняйся!
Эвбулид отогнул лист и стал расправляться с куском мяса, судорожно глотая его и давясь.
– Листья не выбрасывай, их тоже можно есть,— заметила Домиция, не сводя глаз с изголодавшегося пленника. — Это целебный папоротник. Он придает силы. Им я когда-то
подняла на ноги твоего земляка Афинея... А ему досталось тогда куда больше, чем тебе.
– А кто он, твой Афиней? — с набитым ртом промычал Эвбулид.— И почему ты решила, что он — это я?
– Потому что вас, Афинеев, не так уж и много. Если раб эллин, то он, как правило, Ахей или Беот. Мой Афиней был рабом моих родителей, которые погибли во время бунта рабов Евна. Когда я услышала, что в эргастуле сидит Афиней, проданный пиратами в рабство, то сразу подумала...
– Что?
– Ничего, — неожиданно нахмурилась Домиция. — Просто мой Афиней очень хотел вернуться из Сицилии к себе в Грецию. А море так и кишит пиратами, это я уже испытала на себе...
– Скажи, а каков он из себя? — торопливо спросил Эвбулид, видя, что девушка собирается уйти. — Все-таки я тоже из Афин, может быть, даже знаю его!
– Не надо меня успокаивать! — покачала головой Домиция. — Он часто рассказывал мне про ваши Афины, и я знаю, что они ничуть не меньше Рима. Разве ты можешь знать всех их жителей?
– Но, может, он рассказывал тебе про квартал, в котором жил?— допытывался Эвбулид. — Ты вспоминай, а я буду подсказывать! У нас есть квартал Мелите...
– Нет.
– Коллит.
– Нет-нет!
– Может, Кайле?
– Кажется, он говорил, что его дом был недалеко от афинского водопровода! — вспомнила римлянка.
– Большого? — живо переспросил Эвбулид.
– Да-да! — обрадовалась Домиция.— Большого! Помню, я тогда еще смеялась — а разве в Афинах еще и маленький есть?
– Район Большого водопровода...— пробормотал Эвбулид.— Как все-таки выглядит из себя твой Афиней?
– Он лет на десять старше тебя, черная курчавая бородка, глаза большие, на щеке — клеймо...— подумав, добавила девушка.
– Борода, на десять лет... — прищурился Эвбулид, припоминая пожилого ремесленника, который отправился торговать глиняной посудой в соседнюю Аркадию, да так и не вернулся домой.
– Скажи, а он раньше не был горшечником?
– Нет! — улыбнулась Домиция. — В своих Афинах он не умел ничего, это у нас, в Сицилии, научился, пожалуй, всем ремеслам на свете!
– А отец его случайно не судья?
– Да что ты? Разве позволил бы судья, чтобы его сына с позором выгнали из родного города?
– Так твой Афиней изгнанник?!..
– Ну да!
– И когда его изгнали из Афин?
– Лет пять, может, шесть назад... Он не любил говорить со мной об этом.
– За что его изгнали?
– Кажется, он укрыл чужого раба. Но почему ты спрашиваешь об этом? Ты что, действительно знал моего Афинея? Да?! Я же вижу! Почему ты молчишь?!
"Потому что это может быть только Фемистокл! — чуть было не сорвалось с языка Эвбулида, но он тут же остановил себя: — Нет, это невозможно — она говорит, десять лет разница, а Фемистокл всегда выглядел моложе своих лет! Впрочем, если он пробыл пять или даже три года в рабстве..."
– Скажи, — обратился он к Домиции,— а он не рассказывал тебе о своих друзьях в Афинах? Ведь должны же были у него остаться там знакомые или родственники!
– Только один близкий друг,— подумав, ответила девушка.— Афиней помог ему жениться на своей соседке, и я сильно ревновала его, когда он вспоминал об этом, потому что он всегда говорил о ней с такой теплотой...
– Имя! — перебивая ее, вскочил с места Эвбулид. — Как его настоящее имя?
– А разве я не сказала? Фемистокл...
– О боги!
– Так ты все-таки знал его!
– Мне ли не знать своего лучшего друга! — опускаясь на пол, засмеялся Эвбулид и, поражаясь такому странному стечению обстоятельств, покачал головой:— Скажу тебе больше: перед тобою никто иной, как тот самый его друг, о котором ты только что говорила!
– О, Минерва! Так ты — Эвталит?!
– Эвбулид, — поправил, смеясь, грек.
– Прости, но у вас, греков, такие трудные имена!
– Конечно, — горько усмехнулся Эвбулид. — Афиней куда проще!
– И тебя тоже изгнали из Афин?
– Нет, я сам...
Эвбулид снова набросился на мясо с сочными листьями папоротника. Давясь, стал рассказывать, как он уважал и любил Фемистокла, как часто вспоминал о нем в последнее время.