Чтение онлайн

Десятого марта, когда Виктор идет в Винер-клуб на Кертнерштрассе, чтобы пообедать с друзьями-евреями (нужно выйти из дома, повернуть налево, пройти 460 метров влево), день тонет в кольцах дыма и в спорах о том, что творится вокруг. Знание истории нисколько не помогает Виктору.

Десятое марта 1938 года. На плебисцит возлагают большие надежды. Накануне вечером в Инсбруке австрийский канцлер произнес пламенную речь, вспоминая клич старинного тирольского героя: «Люди! Час пробил!» Стояла великолепная зимняя погода, небо было ясным и безоблачным. С грузовиков разбрасывали листовки, всюду висели плакаты с решительным «Ja!».«С Шушнигом — за свободную Австрию!» На стенах и тротуарах были нарисованы белой краской кресты Отечественного фронта. На улицах собрались толпы, колонны молодежи скандировали: «Да здравствует Шушниг! Да здравствует свобода!» И «Красно-бело-красный — до самой смерти!» «Израэлитише культусгемайнде» (ИКГ) удалось собрать для этой кампании огромные деньги — пятьсот тысяч шиллингов (восемьдесят тысяч нынешних долларов): планировавшийся плебисцит был бастионом для венских евреев.

В пятницу, 11 марта, еще до рассвета, начальник венской полиции разбудил Шушнига: на границе с Германией наблюдается передислокация войск. Поезда встали. Стояло очередное ясное, солнечное утро. Это был последний день Австрии — день ультиматума Берлина. Вена отчаянно пыталась понять, собирается ли Лондон, или Париж, или Рим поддержать Австрию, которой Германия выставила еще более жесткие требования: сместить канцлера и поставить на его место прогитлеровского министра Артура фон Зейсс-Инкварта.

Одиннадцатого марта ИКГ ассигнует на кампанию Шушнига еще триста тысяч шиллингов. По слухам, армейские колонны уже перешли границу. Поговаривают, что плебисцит могут отложить.

Радио (огромный английский приемник, коричневый и нарядный, с круговой шкалой с названиями мировых столиц) стоит в библиотеке, и Виктор с Эмми проводят весь день там, ловя новости. Даже Рудольф слушает вместе с ними. В половине пятого Анна приносит Виктору чай в стакане и фарфоровое блюдце с ломтиком лимона и сахаром, а Эмми — чай по-английски и голубую мейсенскую шкатулку с таблетками от сердца. Рудольфу — кофе: ему девятнадцать, и он все делает наоборот. Анна ставит поднос на библиотечный стол с книжной подставкой. В семь часов «Радио Вена» объявляет, что плебисцит откладывается, а через несколько минут сообщает об отставке всех министров, кроме Зейсс-Инкварта, симпатизирующего нацистам. Он остается в должности министра внутренних дел.

Без десяти восемь по радио выступает Шушниг: «Австрийцы и австрийки! Сегодняшний день поставил нас перед очень серьезным, перед решающим выбором… Правительство Рейха предъявило ультиматум федеральному президенту, чтобы он назначил канцлером кандидата, указанного правительством Рейха… иначе… германские войска немедленно, сей же час, перейдут нашу границу… Поскольку даже в этот священный час мы не желаем проливать германскую кровь, мы отдали армии приказ: в случае, если вторжение действительно произойдет, отступить, не оказывая существенного сопротивления, и ждать решений, которые будут приняты в течение следующих нескольких часов. А теперь я расстаюсь с австрийским народом и прощаюсь с вами по-немецки и от всей души желаю: да защитит Господь Австрию». Gott sch"utze "Osterreich.А затем звучит музыка: Gott erhalte [72] , — мотив бывшего государственного гимна.

И возникло ощущение, будто Щелкнули переключателем. По улицам потекли ручейки шума, с Шоттенгассе послышались голоса. Люди выкрикивали: «Ein Volk, ein Reich, ein F"uhrer»и «Heil Hitler, Sieg Heil» [73] . А еще они кричали: «Juden verrecken!»— «Конец Иуде! Смерть евреям!»

Движется поток коричневорубашечников. Такси гудят в рожки, на улицах появляются вооруженные люди, и почему-то у полицейских уже нарукавные повязки со свастиками. По Рингу — мимо дома, мимо университета, к Ратуше — проносятся грузовики. И на грузовиках намалеваны свастики, и на трамваях тоже свастики, а еще на трамваях висят молодые мужчины и мальчишки, они кричат и машут руками.

И кто-то гасит свет в библиотеке — как будто, сидя в темноте, можно стать невидимкой, — но шум все равно проникает в дом, в комнату, в самые легкие. Внизу, на улице, кого-то бьют. Что же теперь делать? Сколько можно делать вид, будто ничего не происходит?

Кто-то из друзей, уложив чемодан, выходит на улицу, проталкивается через эти бурлящие, волнующиеся толпы восторженных граждан Вены, направляясь на вокзал Вестбанхоф. Поезд в Прагу отходит в 23.15, но уже к девяти он набит битком. По вагонам шныряют люди в форме и вытаскивают людей на перрон.

К 23.15 нацистские флаги уже развеваются на парапетах правительственных зданий. В половине первого ночи президент Вильгельм Миклас признает новый кабинет министров. В 1.08 Клаузнер объявляет с балкона «с великим волнением в этот торжественный час о том, что Австрия свободна, что в Австрии одержали победу национал-социалисты».

На чешской границе — очередь из пешеходов и автомобилистов. По радио уже играют «Баденвейлер» и «Хофенфридбергер» — немецкие военные марши. Они перемежаются с лозунгами. Разбивают первые окна еврейских магазинов.

И в ту же самую первую ночь уличные звуки становятся криками во внутреннем дворе дома Эфрусси, отдающимися эхом от стен и от крыши. Вот уже чьи-то ноги топочут по лестнице — по тридцати трем низким ступенькам, ведущим в квартиру на втором этаже.

Чьи-то кулаки молотят в дверь, кто-то давит на звонок. Их восемь или десять человек — целая шайка в чем-то вроде формы: у некоторых нарукавники со свастиками, у некоторых — знакомые лица. Некоторые еще совсем мальчишки. Час ночи, но никто не спит, все одеты. Виктора, Эмми и Рудольфа заталкивают в библиотеку.

В ту, первую ночь они шныряют по всей квартире. Через двор летят крики: кто-то обнаружил салон с французскими мебельными гарнитурами, с фарфором. Кто-то смеется, обыскивая шкаф Эмми. Кто-то жмет на клавиши пианино, извлекая мотив. Другие роются в кабинете: выдвигают ящики, обшаривают письменные столы, сталкивают большие книги с подставки в углу. Они забираются в библиотеку — и сбивают глобусы с подставок. Эти судорожные попытки причинить беспокойство, сломать привычный порядок, перевернуть все вверх дном нельзя даже назвать грабежом: это скорее поигрывание мускулами, потрескивание костяшками, разминка. Люди в коридорах что-то выискивают, высматривают, подглядывают, пытаясь понять, что же здесь есть.

Они забирают из столовой серебряные подсвечники, поддерживаемые слегка захмелевшими фавнами, малахитовые фигурки животных с каминных полок, серебряные портсигары, деньги, перехваченные зажимом, из письменного стола в кабинете Виктора. Маленькие русские часы с розовой эмалью и золотом из гостиной. И большие часы из библиотеки — с золотым куполом на колоннах.

Они много лет ходили мимо этого дома, мельком видели лица в окнах, заглядывали во двор, когда привратник ненадолго распахивал ворота, пропуская фиакр. И вот теперь они внутри. Вот, значит, как живут евреи, вот как евреи тратят наши деньги: комнаты ломятся от всякого добра. То, что они сейчас взяли, — лишь сувениры, небольшое воздаяние. Это только начало.