Чтение онлайн

Как раз в этот приезд я отправляюсь в венский еврейский архив — тот, что попал в руки Эйхмана, — чтобы уточнить кое-какие подробности одной записи о браке. Я пролистываю гроссбух в поисках Виктора — и вижу красный оттиск поверх его имени. На печати новое имя — «Израиль». Один из указов предписал всем евреям взять новые имена. И кто-то проделал немалую работу, прикладывая к каждому имени в списках венских евреев эти печати: поверх мужских имен ставилось «Израиль», поверх женских — «Сара».

Я ошибался: семья не вычеркнута из истории, а переименована. И почему-то именно это вдруг вызывает у меня слезы.

Что нужно Виктору, Эмми и Рудольфу, чтобы покинуть Остмарк, Восточную марку Рейха? Они могут сколько угодно стоять в очередях, выстроившихся к многочисленным посольствам или консульствам — ответ всюду один: квоты уже закончились. В Англии уже столько беженцев, эмигрантов, попавших в нужду евреев, что она еще много лет не намерена выдавать разрешений на въезд. Эти очереди становятся опасными, потому что их патрулируют эсэсовцы и полиция — а они настроены далеко не дружелюбно. Стоящие в очередях ощущают постоянный страх: а вдруг тебя затолкают в один из этих полицейских грузовиков и увезут в Дахау?

Им нужно достаточно много денег, чтобы выплачивать возникающие невесть откуда новые налоги, платить за многочисленные карательные разрешения на эмиграцию. Им нужно иметь декларацию о собственности, которой они владели 27 апреля 1938 года. Такой документ выдает особое ведомство, оформляющее декларации о еврейской собственности. От них требуется задекларировать свой отечественный и заграничный капитал, все объекты недвижимости, активы, сбережения, доходы, пенсии, ценности, предметы искусства. Затем нужно пойти в Министерство финансов, чтобы доказать, что за семьей не числится никаких невыплаченных налогов на наследство или строительство, а затем предъявить свидетельства о доходах, о коммерческом обороте и пенсии.

И вот 78-летний Виктор пускается в тур по исторической Вене: он посещает одну контору за другой, получает отказ в одном месте, не может попасть в другое, стоит в очереди, чтобы попасть в другие конторы, где ему предстоит снова занимать очередь. Ему приходится стоять перед множеством столов, отвечать на вопросы рявкающих чиновников, смотреть на печать, лежащую на подушечке, пропитанной красными чернилами, от которой зависит, позволят ему уехать или нет, и вникать в смысл всех этих налогов, указов и протоколов. Прошло всего шесть недель со дня Аншлюса, и с появлением всех этих новых законов, новых людей, севших за чиновничьи столы, которым не терпится быть замеченными, не терпится хорошо зарекомендовать себя в Восточной марке, жизнь превратилась в хаос.

Эйхман создает Центральное бюро еврейской эмиграции в арианизированном дворце Ротшильда на Принц-Ойген-штрассе, чтобы быстрее обрабатывать данные евреев. Он умело организует процесс. Его начальство приятно удивлено. Это новое ведомство демонстрирует, что, оказывается, в его стены человек вполне может войти, имея богатство и гражданство, а выйти несколько часов спустя с одним только разрешением на выезд.

Люди превращаются в тени собственных документов. Они ждут заверения бумаг, ждут писем с поддержкой из-за океана, ждут обещаний рабочего места. У людей, которые уже выехали из страны, просят одолжения, денег, свидетельств о родственных узах, каких-то несуществующих фирмах, чего угодно, написанного на какой угодно гербовой бумаге.

Первого мая девятнадцатилетний Рудольф получает разрешение на эмиграцию в США: какой-то друг подыскал ему работу в компании «Бертиг коттон» в Парагулде, штат Арканзас. Виктор и Эмми остаются в старом доме одни. Все слуги, кроме Анны, покинули их. Эти три человека не движутся в сторону полного застоя: они давно уже оцепенели. Виктор спускается по непривычным ступенькам во двор, проходит мимо статуи Аполлона, избегая встречаться взглядом и с новыми чиновниками, и со старыми жильцами, проходит сквозь ворота, мимо дежурного охранника-штурмовика, выходит на Ринг. И куда он может теперь пойти?

Он не может пойти ни в кафе, ни на работу, ни в клуб, ни к родственникам. У него нет больше ни кафе, ни работы, ни клуба, ни родственников. Он не может присесть на скамейку: на всех скамейках в парке вокруг Вотивкирхе — трафаретные надписи: Juden verboten [74] . Он не может пойти в «Захер», не может пойти в «Гринштайдль», в «Централь», в Пратер, в книжный магазин, к парикмахеру, не может пройти через парк. Он не может сесть в трамвай: евреев и людей с еврейской внешностью туда не пускают. Он не может пойти в кино. И в Оперу. И даже если бы он мог пойти в Оперу, то больше не услышал бы там музыки, написанной или исполняемой евреями. Малер и Мендельсон изгнаны: Опера тоже подверглась арианизации. На конечной остановке трамвая (Нойвальдег) стоят штурмовики, чтобы евреи больше не гуляли по Венскому лесу.

Куда ему остается идти? И как им отсюда выбраться?

И вот, когда все рвутся уехать отсюда, Элизабет, наоборот, возвращается. У нее голландский паспорт, который способен оградить ее от ареста в качестве еврейки-интеллектуалки и нежелательной персоны, и все же это очень рискованный шаг. Она неутомима: выправляет родителям разрешение на выезд, притворяется сотрудницей гестапо, чтобы добиться собеседования с одним чиновником, находит способы уплатить налог на Reicbsflucht,ведет переговоры с различными департаментами. Она не дает запугать себя языком этих новых законодателей: она ведь сама юрист — и хочет добиться своего. Хотите официально? Хорошо, я тоже буду держаться официально.

Паспорт Виктора — наглядное свидетельство того, как он приближался к отъезду. Тринадцатого мая проставлена печать «Держатель паспорта является эмигрантом» (Passinhaber ist Auswanderer),заверено подписью доктора Раффергерста. Пятью днями позже, 18 мая, проставлена печать: «Годен для одной поездки в ЧСР» (Einmalige Ausreise nach CSR).В ту же ночь появляются сообщения о передислокации германских войск на границе и о частичной мобилизации чехословацкой армии. Двадцатого мая в Австрии вступают в силу Нюрнбергские законы. Эти законы, уже три года действовавшие в Германии, определяют, что такое еврейство. Если трое из твоих дедушек и бабушек — евреи, значит, ты еврей. Тебе запрещается вступать в брак или в половые связи с неевреями, а также вывешивать флаг Рейха. Тебе запрещается держать нееврейскую прислугу моложе сорока пяти лет.

Анна — служанка-нееврейка средних лет, она с четырнадцати лет работала на евреев — на Эмми, Виктора и их четверых детей. Она должна остаться в Вене. Она должна искать новых нанимателей.

Двадцатого мая «Гренцполицайкоммиссариат Вин» — пограничный контроль — дает Виктору и Эмми выездную визу.

Утром 21 мая Элизабет и ее родители выходят из дубовых ворот и сворачивают влево, на Ринг. На вокзал приходится идти пешком. Каждый несет чемодан. «Нойе фрайе прессе» докладывает, что температура воздуха в тот день щадящая: 14 °C. Они идут по Рингу, как ходили тысячи раз. На вокзале Элизабет прощается с родителями. Ей нужно к детям, в Швейцарию.

Когда Виктор и Эмми доезжают до границы, оказывается, что попасть в Чехословакию почти невозможно: там ждут неминуемого вторжения Германии. Их задерживают: снимают с поезда и держат несколько часов на ногах в зале ожидания, пока кто-то куда-то звонит и проверяет подлинность бумаг. Затем у них отбирают сто пятьдесят швейцарских франков и один из чемоданов. И после этого разрешают ехать дальше. В тот же день Виктор и Эмми приезжают в Кевечеш.

Вблизи проходят многие границы. В этом заключалась одна из привлекательных черт Кевечеша: он служил удобным местом встреч для друзей и родственников из разных стран Европы, охотничьим домиком, «свободной территорией» для писателей и музыкантов.