Чтение онлайн

Террор. Людей хватают на улицах и бросают в грузовики. Несколько тысяч активистов, евреев, смутьянов отправляют в Дахау. В те первые дни дают о себе знать друзья, собравшиеся уезжать, кто-то звонит, в отчаянии пытаясь узнать хоть что-то об арестованных. Франк и Митци Вустеры, родственники Эмми, уже уехали. Ближайшие друзья семьи, Гутманы, уехали еще 13 марта. Ротшильды уехали. Бернхардт Альтман, деловой партнер Виктора, его друг по бесчисленным званым обедам, тоже уехал. Этот шаг — покинуть дом, бросить все, — тоже требует определенного мужества.

Иногда оказывается возможным вызволить людей из полицейского участка за деньги. Виктор помогает кое-кому из родственников, которым необходимо перебраться через границу в Чехословакию, но Эмми и он сам, похоже, не в состоянии принять решение. Друзья советуют уезжать. Виктор как будто в оцепенении. Он не в силах покинуть этот дом — дом своего отца и деда. Он не в силах бросить банк. Не в силах расстаться со своей библиотекой.

Другие уже покинули этот дом. Кому охота иметь дело с евреями? Из прислуги осталось всего три человека. Кухарка и Анна, которая заботится о том, чтобы у барона и баронессы по-прежнему был кофе, да привратник, герр Кирхнер, у которого маленькая комнатка рядом с воротами и нет родни.

Город преображается с каждым часом: появляется все больше германских солдат, люди в форме уже на каждом перекрестке. В ходу новая валюта — рейхсмарка. На принадлежащих евреям магазинах пишут слово Jude, и людей, которые входят туда или выходят, бьют. Огромный универсальный магазин «Шифман», принадлежавший четырем братьям-евреям, методично опустошают штурмовики, толпа наблюдает.

Люди начинают пропадать. Становится все труднее выяснить, кто где. В среду, 16 марта, старый друг Пипса, писатель Эгон Фриделл, выпрыгивает из окна квартиры, когда видит, как к его дому подходят штурмовики и разговаривают с портье. В марте и апреле — сто шестьдесят самоубийств среди евреев. Евреи исчезают из театров и оркестров. Все, кто работал на государственных и муниципальных должностях, были уволены. Лишились работы 183 учителя-еврея. Все адвокаты-евреи и прокуроры-евреи освобождены от своих обязанностей.

В те дни бурная волна таких увольнений, необузданное расхищение еврейской собственности и стихийные избиения евреев на улицах перерастают в нечто более страшное. Становится ясно, что все это планировалось уже давно и что отданы соответствующие приказы. В пятницу, 18 марта, через два дня после прибытия в Вену, молодой лейтенант СС Адольф Эйхман принимается за дело и лично участвует в рейде на ИКГ на Зайтенштетгассе. В ходе обыска конфискуются документы, связывающие еврейскую общину с кампанией Шушнига в поддержку плебисцита. За этим следует конфискация библиотеки ИКГ и архива общины. Эйхман следит за тем, чтобы лучшие материалы по иудаике и гебраистике попали в распоряжение Института изучения еврейского вопроса, который вскоре должен быть организован.

Становится ясно, что в отношении венских евреев существуют некие планы. Тридцать первого марта государство перестает признавать еврейские организации. Капеллан маленькой англиканской церкви крестит иудеев: если переменишь веру, может, легче будет спастись. У церкви очередь. Капеллан сокращает время, отведенное для посвящения в тонкости христианской веры, до десяти минут, чтобы помочь как можно большему числу отчаявшихся людей.

Девятого апреля Гитлер возвращается в Вену. Его кортеж проезжает через весь город и въезжает на Ринг. В полдень на балкон Ратхауса — здания Ратуши, которое теперь уже стоит на Адольф-Гитлер-платц, — выходит Геббельс, чтобы огласить результаты плебисцита. «Я объявляю этот день днем великого Германского Рейха»: 99,77 % австрийцев проголосовало за признание Аншлюса.

Двадцать третьего апреля объявляют бойкот еврейских магазинов. В тот же день во дворец Эфрусси являются гестаповцы.

Как я могу писать о том времени? Я читаю мемуары, дневники Музиля, смотрю на фотоснимки улиц, сделанные в тот самый день, на следующий день, днем позже. И читаю венские газеты. Во вторник пекарня «Хермански» начала выпекать «арийский» хлеб. В среду увольняют адвокатов-евреев. В четверг неарийцев исключают из футбольного клуба «Шварц-Рот». В пятницу Геббельс раздает бесплатные радиоприемники. Появляются в продаже «арийские» бритвенные лезвия.

У меня есть паспорт Виктора со всеми штампами и тонкая пачка писем, которыми обменивались тогда члены семьи. Я раскладываю все это перед собой на длинном столе. Я перечитываю их снова и снова, мне хочется, чтобы они рассказали мне, как все это было, что чувствовали тогда Виктор и Эмми, сидя в доме на Ринге. У меня есть папки с выписками из архивов. Но я понимаю, что не смогу собраться с мыслями, оставаясь в Лондоне, сидя в библиотеке. Поэтому я снова еду в Вену, во дворец.

Я стою на балконе третьего этажа. Я привез с собой нэцке (на этот раз светло-коричневый каштан из слоновой кости, один из трех, с небольшим белым пятнышком) и ловлю себя на том, что постоянно тереблю его в кармане, верчу пальцами. Я крепко хватаюсь за перила балконной ограды, гляжу вниз, на мраморный пол, и думаю о туалетном столике Эмми, который когда-то полетел туда. И думаю о нэцке, оставшихся непотревоженными в своей витрине.

Я слышу, как с Рингштрассе в арку входит группа бизнесменов (они идут сюда на деловую встречу), доносятся обрывки их разговора и смех, и я слышу, как вместе с ними внутрь проникают отголоски уличного шума. И эти голоса вдруг напоминают мне рассказ Игги. Он говорил, что старый привратник, герр Кирхнер, который распахивал ворота и отвешивал низкий поклон, чтобы позабавить детей, в день прихода нацистов просто ушел и оставил ворота на Рингштрассе широко открытыми.

В них решительно входят шестеро гестаповцев в безукоризненной форме.

Вначале они ведут себя довольно вежливо. У них приказ обыскать помещение, так как есть основания подозревать, что еврей Эфрусси поддерживал кампанию Шушнига.

Начинается обыск. Обыскивают все: выдвигаются все до одного ящики, вынимается содержимое всех шкафов, каждое украшение внимательно осматривается. А знаете, сколько там добра, в этом доме, сколько ящиков и в скольких комнатах? Гестаповцы очень методичны. Они не спешат. В этот раз — никакой дикости.Они роются в ящиках маленьких столов в салоне, просматривают бумаги. Кабинет подвергается детальному осмотру. В поисках улик просматриваются все каталоги инкунабул, просеиваются письма. Прощупывается каждый ящик итальянского шкафа. Книги снимают с библиотечных полок, просматривают и бросают. Лезут в бельевые шкафы. Снимают со стен картины и проверяют подрамники. В столовой сдергивают со стен гобелены, за которыми когда-то любили прятаться дети.

Обыскав все двадцать четыре комнаты семейной квартиры, кухни и столовую для слуг, гестаповцы требуют ключи от сейфа, от комнаты для серебра и от кладовой с фарфором, где высятся целые колонны тарелок, сервиз к сервизу. Еще им нужен ключ от чулана в углу, где лежат коробки со шляпами, чемоданы, ящики с детскими игрушками, детские книжки, сказки в издании Эндрю Лэнга. Им нужен ключ от шкафа в гардеробной Виктора, где он хранит письма от Эмми, от отца, от своего старого наставника, герра Весселя, этого доброго пруссака, который прививал ему любовь к немецким ценностям, читал с ним Шиллера. Гестаповцы забирают и ключи от банковского кабинета Виктора.

И все эти вещи, весь этот мир вещей, — а это целая семейная география, это напоминания об Одессе, о каникулах в Петербурге, в Швейцарии, на юге Франции, в Париже, Кевечеше, Лондоне, — просматривается и подвергается описи. Каждый предмет, каждый эпизод вызывает подозрения. Тому же испытанию подвергаются все еврейские семьи в Вене.

В конце многочасового обыска гестаповцы быстро совещаются, а затем объявляют: еврей Виктор Эфрусси обвиняется в том, что он оказал кампании Шушнига денежную помощь в размере пяти тысяч шиллингов, а потому является врагом государства. Его и Рудольфа арестовывают и уводят.