Снова я машу крылами. Знаю, те крылья – сума. Звезд световые рекламы Сводят поэта с ума. Ветер опять, как товарищ, Хлопнул ладонью в окно. Эх, моя радость, не сваришь Нынче с тобой и зерно. С ветром уйду я бродяжить, К осени в гости уйду. Струны из глоток лебяжьих Тянет там месяц в пруду. Всё до последней монеты Тополь-старик отвалил. Было б лишь снежно раздето Пухлое тело земли.
187
Века трещит, века поет Ночей и дней кинематограф. Галерка звезд в ладоши бьет От нескончаемых восторгов. Полоски аленькие зорь Между квадратиками фильмы. У боженьки сегодня корь, И стекла кумачом обвили мы. В петлю червонную луны Иудой синим лезет вечер… Ах, эти губы неземные, Заката губы, человечьи…
188
Затерялась в тончайших ущельях, В бездну черных веков сорвалась. Дуги-брови сжимаю и челюсть Кулаками взбесившихся глаз. Мозг как конь заблудился… Не чует На турецком седле седока. Как попону, закат он целует, До палатки пустой доскакал. Нет, не вспомнить… Синей и бездомней Коченеет холодная мгла. День расплавил свой колокол в домне Там за домом, где ты умерла. Старый тополь в снегу там гогочет. То к метели, начнется война, Иль качнется в бушующей ночи Золотой колыбелью луна. И ты снова малюткой янтарной Зарыдаешь о дивном былом, О грядущем своем лучезарном, Что быльем голубым заросло. Строй же песню в пустыне потери. Для творца ведь ничто – матерьял. О, другие бы о стену череп! Я ж, как будто нашел, – потерял.
189
Рубил я поэму большую, Куски золотые летели. Возлюбил я, как звезды бушуют, Собирал их для строк, ожерелий… И ушел я с горячей добычей В тишину неоконченных песен. Там на пухлые шейки страничек Я строф ожерелья повесил. День играл ожерельями теми. Я забросил скелет ее хрупкий. Оттого, что смола не в поэме, А в щепках, летящих при рубке.
190
Как в мол гранитный океан, Ты бьешь в меня, о, вечность, гневом. За то, что недра дальних стран Взрываю бешеным напевом. Китами скуки о гранит Ты трешься, океан бездонный. В ушах бой вечностей звенит… Что для стихий – стихов кордоны? Как паутину, разорвут И смоют в бездну эти строки. Но их, как горькую траву, – На берег океан глубокий.
191
Эх, кутить у ночей б научиться! В рюмках звезд огонь бурлит. Зари золотою горчицей Вымазан у неба лик. За смехом пойдем к арлекину, Подставим глаза, как чаны. Облак слепой опрокинул Фарфоровый столик луны. В ночах, в синем звезд настое Мы выльем, забудем, сгорим… Что самое в мире святое? – Глумиться над самым святым.
192
Я вижу клятвенный обряд. Созвездья тайные горят, Лучисто скрещивают сталь, Щекочут мертвенную даль. Неслышно шепчутся они. Оружье с ног до головы. Миры, за чьи глаза турнир, Красою чьей клянетесь вы? О, берегитесь вы певца! В ночах подслушивает вас. Он знает всё, чей луч бряцал И в сердце чьем тот луч угас.
193
Колеса тишины… Их бег Всю ночь на фабрике вселенной. Вот счастье. Телом вдохновенно Играет зверя человек. Кто ты, звезда, чья нить клубится, Как червь, в лиловом мясе дня? Воркующая голубица Иль золотая шестерня? Слетают зори, как ремни, С планет, визжащих от соитий… Откуда вы, куда летите, Куда вы мчитесь, ночи, дни?..
194
Как дождик, стукнуло семнадцать По вазам бедер под фатой. Хочу фарфору их признаться, Как ночи вечер золотой. В лиловый час, когда планеты Нагими бродят надо мной, Хочу, прижалась чтоб ко мне ты Смолисто-смуглою женой. Чтоб эти лилии монашек В объятьи крикнули моем, Чтобы в лесу блаженства нашем Кусались сумерки огнем.
195
На Волге, на Днепре, на Двинах Зеленый бог восстал. Зубами молний гвозди вынул Из мокрого креста. И там во мне, в мудреных жилах Воскрес какой-то бог. Всю ночь перо ему служило, О белый пол листа Стучалось черным лбом… Но вас, в чьих пальцах колья свечек С кусками трупными Христа В таком затишьи голубом, – Я не пущу в тишайший вечер, В тишайший храм, где бог – мечта.
196
Земля опять зовет на ложе, Губами осени зовет. Зароюсь в астры, вылью тоже, Как солнце вечера, свой мед. Ах, тяжела, как плод, и хмура, Хоть растянулась ты, вода. Не плещет струй мускулатура В плечах атласного пруда. Листва, листва лишь золотая, Поэтов капитал кругом… Так балерина, увядая, Руками пляшет и лицом.