Чтение онлайн

Чья та рука ухватила меня за рукав бекеши, чужой громкий голос волной ударил в ухо, обдавая дурной смесью табака, плохо чищеных зубов и чего-то жаренного, мясного:

– Куда это мы спешим, красавица? Туда рано - сюда поздно! А айда-ка со мной на собрание заводской ячейки комсомольцев! Ты ведь сочувствующая, али нет?

Я недоуменно обернулся, одновременно ведя по кругу руку и освобождая из цепких пальцев ткань одежды. В ладонь правой руки вопросительно ткнулся рукоятью верный 'люгер': 'Стрелять будем?'. Нет, пока не будем, посмотрим, что это за наглое, до потери инстинкта самосохранения, чудо нас остановило на полпути к нашему маленькому офису.

Чудо было высоким, с носом картошкой, голубоглазым брюнетом. Кудри буйные, дня два не мытые. Румянец во всю щеку, плечи с дверной проем, пальцы узловатые, цепкие. Только на втором витке чудо поморщилось и отпустило завинтившуюся ткань.

– Ты кто?

– Я-то?! Я Савелий Афончин, руководитель ячейки комсомола завода АМО, бывший пулеметчик у командарма Блюхера! Меня даже в разведку дивизии взять хотели, да ранение у меня! В грудь. Аж почти в сердце. Дохтора воевать запретили. Хочешь, покажу?

Курносое чудо приосанилось, еще шире развернуло плечи и потянулось к вороту гимнастерки.

– Нет, не хочу. А что за собрание? И где?

– Да тута, за углом. У нас комната в доме городских Советов. На самом заводе управа погорела и нам помещение здесь выделили. Большое такое, с пятью окнами. А на повестке у нас знаешь, какие вопросы стоят? Ух, важные вопросы! Империалистами и буржуям ультиматум писать будем! С подписями! Идем, а? У нас ребята боевые! Все комсомольцы, с наградами! И девушки тоже! Только вот таких, как ты нет.

– Таких каких?

Чудо по имени Савелий замялось, румянец пополз со щек на шею и скулы:

– Ну, таких... Красивых..... Пойдем, а?

Чудо окончательно смутилось, шумно засопело и принялось рывками чесать спутанные кудри. Почему-то не в затылке, а над правым ухом.

Я оглянулся, словно осматривал улицу, поймал напряженный взгляд Ли стоящего чуть позади нас, отрицательно шевельнул ладонью.

– А если я с товарищем своим пойду?

– С каким товарищем?
– Савелий подозрительно огляделся, наткнулся взглядом на внимательно глядящего на него Ли, поскучнел, совсем как зять Исаака Самуиловича, даже плечи опустил. Строго поинтересовался у моего самурая:

– Ты свой товарищ? Пролетарий?
– Ли его вопрос проигнорировал, смотря выжидающе на меня.

– Пролетарий он. С Пермской губернии, комяк. С немцами воевал. Контужен и как ты комиссован. Контузия у него с локализацией мозговой ткани.

– Она у него чего?

Савелий нахмурился, а я проклял свой язык.

– По здоровью негоден он, ясно? Припадки бывают, и слышит плохо - Ли опустил веки, давая знать, что услышал и помнит нашу договоренность на подобные случаи - с ним громко разговаривать надо.

– Ага, понятно. А ты чего, из образованных что ли? Или из 'бывших'?

Глаза чуда нехорошо прищурились, черты лица отвердели, рука потянулась к правому карману. Револьвер у него там, что ли? Или граната? Маузер точно не поместится, великоват. Нет, маузера там нет, просто привычка осталась. Рука чуда замерла на полпути к карману, качнула кистью, растерянно похлопала по боку.

Я ответно прищурилась, сжав губы в тонкую полоску:

– Из образованных. На учительницу училась. Что-то не так?

– Да не, это нормально. Что ты училка, то хорошо, сейчас грамотными все должны быть. Время такое и наше большевистское требование! Сама - то с Поволжья никак? Говор у тебя тамошний.

– Нет. С Томска я. Сибирячка. Так идем или нет?

– Ага, идем.

И мы пошли. Чудо, счастливое до ушей, впереди. Я, заинтересованный, посередине, Ли позади нас. Интересно все-таки, посмотреть на тех, кто создавал СССР, государство, которое я уничтожил.

Мы прошли сквозь темную парадную здания, прошагали длинными коридорами мимо закрытых или распахнутых дверей, разнообразных плакатов, листов бумаги с неразборчивыми текстами на стенах, толпящихся, куда-то бегущих, спокойно курящих людей, завернули за угол и попали в длинное помещение, действительно с пятью большими окнами. Чудо по имени Савелий тут ждали. Гул голосов обхватил нас со всех сторон, смешиваясь с шумом отодвигаемых стульев, самодельных лавок, шарканьем подошв обуви разворачивающихся на встречу людей. Я шагнул за Савелием и замер, словно натолкнулся на стену. Рука невольно метнулась вниз, к угловатой надежности металла, а вторая совершенно бабьим движением прикрыла горло. Ли за спиной напрягся, почувствовав мое волнение. Я замер возле дверей, пытаясь разобраться, понять, что меня так сильно испугало. Или кто. Странно. Здесь нет ни кого с бездушным прищуром прицелившегося снайпера, никто не потирает руки и не тянет губы в глумливой улыбке в готовности выплюнуть короткую фразу: 'Вот ты и попалась!'. Здесь люди. Просто люди. Обычные молодые парни и девушки. Неуклюжие, неловкие, недоедавшие, ослабленные болезнями. Бояться их нелепо и глупо. Да, их много, но с оружием в руках я пройду это помещение насквозь и выйду обратно и тем не мене причина моего испуга именно они. Почему? Да потому что они.... Они...

Они были разными. Высокими, низкими, худыми, одутловатыми, сутулыми, даже полными, хотя и с чего бы? Прокаленные солнцем и жаром мартенов до звона, румяные, бледные, с землистыми нездоровыми лицами. Абсолютно разные и все же похожие. Нет, взор их не горел, кулаки не сжимались в гневе и никто не вздымал над головой руки, призывая куда-то идти, что-то строить или разрушать. Не было на них и однообразных знаков, единой формы. Но вот выражение их лиц и глаза....

Вот это у них было одинаковым. Монолитным, однородным. Цельным. И до жути напоминало овеществленный лозунг, призыв, клич, черт знает что еще, лаконичный и неимоверно насыщенный энергией. Они просто сидели, стояли, плотно сбившись шумными кучками, переговаривались, курили чудовищную по убойности воздействия на нюх смесь табака с чем-то или чистую махру, беззастенчиво чесались. Поправляли замызганные воротники рубах, грызли семечки и плевали на пол, не забывая смущенно растереть плевок подошвой обуви. Пыльной, растоптанной, забывшей, что такое сапожная вакса. Но все это сверху, снаружи, а вот внутренняя их суть....

Честно признаться, именно она пугала меня своей непонятностью, не просчитываемостью. Если в своих анклавовцах или людей восьмидесятых мне было ясно почти все - жажда власти и наживы, страх, жестокость, банальная приспособляемость, неожиданная честность и принципиальность считывалась мной на раз, то здесь.... Здесь непонятно. Не туман, свет. Обжигающий, слепящий. Там я точно знал, кого подкупить, запугать, обмануть или не трогать, обойдя как мину с проржавевшим взрывателем, а вот эти люди.... Они меня пугали.

Они были для меня черным ящиком, вещью в себе, потому что я не понимал их и причин, что двигали ими. Не понимал, ловя откровенно похотливый или неприязненный взгляд. Не понимал, слыша глумливый шепоток сбоку и ощущая жуткую смесь мутных, неоформленных плотских желаний. Потому что ясно осознавал, что если будет надо, то этот похотливый брюнет или вон тот доморощенный жилистый юморист молча встанут и пойдут. Пойдут туда, где могут умереть, сдохнуть от голода, замерзнуть в снегу. И ничего не спросят при этом и не попросят ничего. Просто потому что так надо. Не им, а туманным химерам по именам - светлое будущее, рабоче-крестьянское государство, партия, народ. И это пугало больше всего, ибо было настолько нелогичным, что не укладывалось в рамки, шаблоны, что услужливо подталкивало мне под руку напуганное вместе со мной сознание. Это было страшно, жутко и абсолютно неправильно для меня. Я не смог бы ими управлять, не смог повести за собой или чего ни будь добиться. Мы были разными. На всех уровнях. Биологических, духовных, черт его знает каких еще, и мне уже не казалось нелепым и смешным выражением 'пролетарское чутье'.