Чтение онлайн

Знаете, задал ему Корень задачу: поглядит -- поглядит на межу нет крепко сделано: уж как он колдун, так сразу видит, какое колдовство можно снять, какое нельзя. Все равно, как скажем, сделал слесарь замок, а ключ потеряли, позвали другого слесаря.

– - Можешь отомкнуть?

– - Нет, ваше-скородие, не могу-с.

Так и тут: и тот мастер, и тот мастер, да один дохитрился, а другой нет.

Задумался Борода, брови сдвинул, приставил палец ко лбу, крякает... Трудно дело.

И не то, что-б ему никак нельзя было русалочку из пруда вывести, а главное, подумает, подумает про Кореня: "ах ты думает этакой, сякой"... Обидно. И не то что обидно, а досадно.

Однако, под конец плюнул. Причалил к берегу, взял на руки русалочку, вышел на берег.

– - Вот что, -- говорит, -- у него свое, у меня свое, всякий свое знает... Попади он ко мне на огород, так я бы его еще не так оплел... (Все-таки, знаете, немножко стыдно, что он как будто дурей Кореня). Да. Нахмурился. -- "А ты, говорит, девочка, не бойся, все сделаю".

И понес он ее, по лозняку, по крапиве, -- где не было меж.

Темно это в ракитках. От месяца светлые пятна лежат на траве, роса кое-где блестит, только тусклая, не то, что на чистом месте. Сухие сучки хрустят под ногами...

Откуда-то медом пахнет. Теплая, теплая ночь.

А Борода идет -- идет, нет, нет и выругается:

– - Ах ты, будь тебе не ладно! -- Все не может забыт Кореня.

И сейчас-же возьмет и погладит русалочку, потому что, она знаете, дикая, пугливая: как выругается Борода, сейчас слышит: вздохнула.

– - Не, нет, -- говорит Борюда, -- ты у меня хорошая...

Возьмет, и погладит.

И слышит вдруг Борода, -- шепчет ему что-то русалочка на ухо...

– - Что ты? -- спрашивает. Остановился.

А она, должно, боится говорить громко.

Шепчет:

– - Дедушка, приходи к нам в гости; ты дедушка, добрый... Не сердись на Кореня, -- как придешь к нам, наши тебя всему научат...

Сама шепчет, а сама одной рукой за шею держится, а другой бороду ему пальцами перебирает.

– - Придешь, дедушка?

– - А куда? говорит...

– - На "Большое болото"...

– - Хорошо, хорошо, -- говорит Борода, взял ее половчей и понес дальше.

Ну, вынес он ее на прямо к мосту, пустил на траву.

– - Гуляй, -- говорит.

Прыгнула русалочка в воду, поплыла. Даже "прощай" не сказала: уж очень обрадовалась.

А Борода пошел домой.

А что было дальше, об этом в другой: раз.

Вечер второй

На чем мы вчера остановились? ... Да! Ну, слушайте.

Пришел, значит, Борода домой, лег спать, да все и заспал, что с ним в ту ночь было... То есть, не то, чтобы совсем заспал, а сам, говорит, не знаю, -- проснулся и не знаю: сон ли, правда ли, -- все перемешалось.

К вашему дедушке тогда приходил, так рассказывал. Любитель ваш дедушка были это послушать. Однако, не верят.

– - Врешь, -- говорят, -- Борода!

– - Ей Богу-с, -- говорит, и сейчас, знаете, -- верней всего, -- говорит, -- правда...

Ах, ты Господи! -- то сон, а то правда. Такой уж старик был.

– - И что ж, говорят, -- пойдешь на Большое Болото?

– - И пойду-с, -- говорит.

Под конец уперся на своем: правда и все тут.

– - Хорошо, -- говорит, -- батюшка, Николай Петрович, наша барышня, Александра Петровна, петь обучены, а только, куда же им до этой русалки.

Добрый ваш дедушка были, прямо, можно сказать из господ первый -- только смеются.

Ну, и как вам сказать, может это и врут, а может и правда -- ведь ходил он на это болото! И не вдолге после того.

Дело так вышло.

Жил тогда, где нынче Аторинские мужики выстроились, один барин, запамятовал, как звали. Высокий-высокий, вот этакий, худой:

"Шапкой" дразнили, а почему шапкой не знаю: господа прозвали.

Бывало, соберутся гости, в карты там, другое что, сидят в гостиной, разговаривают:

– - У меня, знаете, собака... ах какая собака...

– - И у меня, дескать...

– - А я недавно на ярмарку ездил ...

Ну, знаете -- один одно, другой другое... бывало, не понимаешь, а слушаешь. Так себе, стоишь в передней около притолки и слушаешь.

А он, этакий-же ведь был человек, сейчас заведет кого-нибудь из гостей в зал, станет посреди зала, возьмет за пуговицу (привычка уж такая была, сейчас с кем говорит, сейчас непременно его за пуговицу), сам держит за пуговицу, а сам:

– - Бу-бу-бу, бу-бу-бу...

Только и слышно: голос глухой был -- ничего не разберешь.

Борода это рыжеватая, хвостиком; была у него на подбородке бородавка -- только на этой бородавке и росла борода, а ни усов, ни бак -- ничего! Брови -- и то все равно, как их градом выбило: так, даже и не видно; лицо желтое-желтое, в морщинах.

Конечно, мне все равно -- говори себе, что хочешь, а вы посудите так, иному, особенно кому из господ, может и неприятно?

Бывало, как заметит, если ему тоже хотят сказать что-нибудь, -- сейчас:

– - Нет, нет, батенька, вы послушайте...

(Дедушка очень хорошо их умели передразнивать).

И опять:

– - Бу-бу-бу, бу-бу-бу...

Да так иной раз больше часа.

Так и не выпускает из рук пуговицы.

Иного морит -- морит... раз из города один был черный такой, волосастый -- слушал-слушал...

Шапка, говорит, (ну т. е. не шапка, а как там его звать) дай, говорит, пощады: у меня -- жена, дети...

Ну, а иной и постесняется.

И все больше про Воронеж любил рассказывать.

– - Такой -- говорит, -- город, такой.

Опять-же, говорю, мне все равно: Воронеж -- так Воронеж, а иной, может, заграницей бывал?..

Всякие тогда господа бывали. И бывало, так что сидят в гостиной, ну и кто-нибудь (говорю ж всякие тогда господа были) начнет таим рассказывать, скажем про папу римского...