Чтение онлайн

А он сейчас:

– - Бу-бу-бу... А вот, господа, был я в Воронеже...

Иногда даже с учеными, с учителями там с докторами спорил.

Что с ним поделаешь! Они ему свое, а он свое.

Такой уж беспокойный был.

Ну и значит, задумал он жениться.

А была тут не далеко у одного тоже барина дочь. Красавица, умница на фортепьяне ли, по-немецки, по-французски -- прямо, можно сказать на всю губернию...

Да. Хорошо. Вот, значит, надел он сюртук, который поновее, рубашку там с манишкой сапоги велел вычистить, поехал.

Ну, так и так, мол, как это вообще у господ, -- "не могу ли просит вашей руки?"

А та, знаете, поглядела -- поглядела:

– - Нет, -- говорит, никак нельзя...

Ну, он ей то, другое, про Воронеж там -- нет, уперлась на своем:

– - "Нельзя" -- и конец!

Ну, нельзя и нельзя -- уехал.

А тут ему кто-то и расскажи про Бороду.

– - Съездите, дескать, Шапка, к мельнику Бороде: он как-нибудь наколдует, чтоб она согласилась за вас замуж выйти.

Хорошо. Поехал он к Бороде... да... "можешь"? -- говорит.

Ну они колдуны -- разные; опять-же вам скажу, все равно, что мастер: один мастер замки делает, другой топоры, третий клещи: каждый -- свое.

А подите, скажите замочнику, чтоб он клещи сделал -- он, может, и сделает, а все не то.

Так и Борода:

– - Нет, -- говорит, -- вот день. На ночь я могу обратить, а это -- нет.

– - Ах ты -- говорит -- жалость какая; а ты Борода, попробуй.

– - Что ж, -- говорит, -- мне пробовать: не мое дело.

Сел это "Шапка" на лавку -- видит, плохо дело. Сидит, думает. Что делать?

И Борода тоже сидит. Он, знаете, и своим господам не очень потворял; а с чужими всегда так: граф ли, князь ли, -- ему все одно.

Конечно, -- старик, опять-же колдун, ему и прощали.

Сидит, отрезал себе хлеба, есть на "Шапку" и не глядит. Сердитый сидит.

Думал, думал "Шапка"... Вот, что, -- говорит, (а он тоже знал, как они постоянно с Коренем друг перед дружкой: как петухи -- "Вот что, пойду я тогда к Кореню".

– - Что ж говорит Борода, -- иди...

Однако, крякнул, сдвинул брови, глядь, глядь на "Шапку", сердитые такие глаза. Потом плюнул. -- Совсем рассердился.

– - Больше к кому же, -- говорит "Шапка", -- только на него и надежда.

Молчит Борода.

А "Шапка" опять.

– - Эх, Корень, Корень...

Тоже был не без хитрости.

Покрякал, покрякал Борода, повернулся к "Шапке", мигнул бровями.

– - Чья, -- говорит -- панночка-то? (барышня, значит).

Сказал "Шапка".

Опят глянул на "Шапку".

– - А сколько заплатишь?

Ну, столько-то, мол.

– - Хорошо, -- говорит Борода, -- постараюсь, только дам я тебе настоящий ответ через три дня...

Вы думаете, почему, через три? Хорошему колдуну приворожить кого-нибудь, может и минуты много, да Борода совсем по этой части не знал. Вот что.

И решил он, значит, тут сходить на Большое Болото, как говорила русалка...

Может, он и не пошел бы, когда б не "Шапка": очень уж он донял его Коренем.

Вот, значит, велел он своей бабе коржей натереть на дорогу, взял сала, взял ветчины, водки штоф, оделся по-праздничному, пошел.

Баба провожать вышла.

– - Куда ты, -- говорит, -- старый, на ночь глядя?

А правда -- ночь не ночь, а уж темнеть стало.

– - Не твоего, -- говорит, -- ума дело.

Подтянул пояс потуже, сошел с крыльца.

– - Ну, -- говорит, -- прощай, к завтрему вернусь...

Баба туды -- сюды.

– - Как -- к завтрему?!

Махнул рукой, ничего больше не сказал и пошел.

Не любил он с бабами разговаривать; разве какая ведьма или колдовка, да и то говорил: -- какие теперь ведьмы?.. "вот в старину..." -- Не любил.

Хорошо, вышел на мост; стадо только что прогнали, пыль это по дороге, с дороги на выгон набегает, стелется по низу, далеко по всему выгону. В огородах галки шумят на ракитках: собираются на ночлег.

Ясная -- ясная вода в реке, не колыхнется, гладкая как стекло, чуть-чуть от зари около берега отливает золотом, только тускло -- тускло...

Стая уток плывет через реку, быстро плывут прямо к берегу -- видно, что торопятся. Гуси выбираются на берег, а какие уж на берегу -- либо сидят, либо отряхиваются после воды, чистятся.

Далеко, далеко видно -- на берегу стоит мужик, одевает рубаху.

Вышел Борода на выгон, с выгона прямо в поле. Тихо в поле, только перепел кричит, громко кричит, хрипло, да коростель; но коростель совсем уж далеко -- должно быть в лугах. Идет Борода по дороге налево -- рожь, направо -- рожь, по всему полю -- конца не видно. Смолкнул вдруг перепел, только коростель слышен, теперь уж явственно слышен... Опять закричал перепел также громко, как будто даже еще громче, только уж в другом месте.

А Борода идет, да идет; слышит дегтем потянуло -- значит шлях недалеко; поднялся на бугорок -- далеко-далеко скрипят возы.

Жеребеночек вдруг заржал тоненьким дробненьким голоском, тоже далеко -- может днем и не услышал бы...

А уже совсем темно становится. Густая, густая кажется рожь; где попадутся овсы, где загончик гречихи.

Идет Борода. Все темней, да темней. Пощупал траву на межнике -- мокрая трава -- роса села. Остановился, послушал: тихо. Поздно, значит. Уж никакого звука; и возы не скрипят, и перепела умолкли, только один коростель кричит... Тихо... Поглядел кругом -- одна рожь, одно поле, и будто спит поле, и он не заметил, как подошел этот час, как уснуло поле...

И будто молчит поле и тихо все, и кто-то неслышно говорит и его не слышат уши, а слышит душа, и будто это в самой душе говорит сам Бог:

"Тихо... не тревожьте тишины -- пусть спит поле"...

Много-много звезд в небе -- будто все они, сколько их есть, высыпали в этот час и горят, и тоже говорят неслышно с вышины:

– - "Тихо пусть спит поле..."

И играют лучами, блестят и искрятся.

О поле -- широкое, широкое, спокойное и безмолвное.

Присел Борода на межничек, закурил трубку.

Сидит покуривает. "Отдохну -- думает, -- потом пойду дальше".

Сидит. Тихо кругом. Поглядел на небо: все небо в звездах, синее-синее, глубокое.

Любил он, знаете, этак посидеть подумковать по-своему, один где-нибудь в безлюдье, потому что, знаете, полевой человек был: все в поле, все в поле и все один.

Ну, хорошо, сидит это, значит, сыро все-таки -- продрог: взял выпил; не много там выпил, а оно, знаете, в дороге, уставши -- дай, говорит, посижу еще; посижу, да посижу, привалился этак к межничку и сам, говорит, не помню, как, что, а заснул.