Чтение онлайн

Час он там проспал или два, или сколько, только, говорит и сплю, и слышу: поет кто-то, а что поет и где не разберу. Тихо так поет, все равно как над ухом, все равно как листья шумят.

И хочу, говорит, глаза открыть и не могу.

Ах ты, Господи! Шумит, шумит что-то над головой, -- и будто песня и будто не песня: то, говорит, пошумит, то будто чей голосок тоненький-тоненький ветер доносит откуда-то.

Лежу, говорит, этак, и сплю, и не сплю; вдруг как тяпнет комар...

Подскочил.

Глядь, глядь... Господи Иисусе Христе... Было поле -- нет поля! Был межник -- нет межника.

Протер глаза -- нет, -- все переменилось.

Куда делось поле, куда что ...

Камыши, это высокие-высокие, густые, сыростью пахнет, слышно, как вода чуть-чуть журчит, а воды не видно. Направо степь, налево бугры. Месяц из-за бугров светит: бледный, бледный свет, а сам месяц еще за буграми -- только свет идет от него через бугры. Трава на буграх, которая в свиту бледная стоит словно прозрачная.

Тихо.

Погляжу-погляжу, -- говорит, будто и не на земле...

А звезды, звезды -- так и горят: яркие большие...

Знаете, есть такие места, вроде как заколдованные; говорят, что есть. Там и небо, и месяц, и все-другое.

И вот вы скажите, очень хорошо я знаю все урочища, ан и не так... Бывает, вы целую жизнь прожили и везде ходили: и по полям, и по лесам, да и по болотам и все видели, а есть такое место, что вы его не можете видеть, будто его и нет... И мимо ходите, и не видите.

Со мной-то ничего этого не было, а Борода рассказывал.

Бывало, говорит, дойдешь вечером пройтись, и вот же хорошо знаешь: тут овраг, тут, попов огород и около, какие другие места -- тоже хорошо знаешь -- значит дома. Ходит, говорит, этак, ходит и вдруг, Господи! куда попал? Лопухи -- это не лопухи широкие, зеленые -- зеленые, и знаешь, что ничего кругом кроме колокольчиков не росло -- никаких цветов, а, глядишь -- будто и колокольчики будто и не колокольчики... И месяц светит совсем по-иному, и роса висит на лопухах, на цветах и на траве крупная как стеклянная... И место то, главное место, совсем не знакомое...

В другой раз, говорит, нарочно пойдешь искать, а нет, не попадаешь! ... И хорошо, знаешь: вот тут же, тут, около оврага, -- а нет, не то!

И бывает это больше на зеленые святки -- около Духова дня.

Может, это русалки делают -- свои сады садят, а может и так -- от другого какого времени осталось, когда земля была совсем другая...

Ну, подумал-подумал это Борода:

– - Так, говорит, -- и есть, непременно я попал на такое место.

Только стоит приглядывается -- слышит, опять откуда-то издалека -- шум не шум, говор -- не говор... и будто смех, и поют что-то... Слушает, слушает -- нет ничего не разберешь!

И потом уж, кажется, будто это вода журчит в камышах... Прислушается, прислушается -- нет не вода это: поют, поют и смеются, и разговаривают... Только далеко-далеко...

– - Не без того, думает, что я где-нибудь около "Большого Болота"...

Сейчас вспомнил, что ему русалка рассказывала про "Большое Болото"...

Однако, что делать? Куда идти?

Сунулся было в камыши: точно вода хлюпает по ногам.

Раздвинул камыши -- батюшки! -- болото, то-есть такое болото: конца краю не видно...

Кочки это, осока; кое-где между кочками вода блестит, как окна.

И вы, знаете, это ведь действительно окна -- где на болоте такие водомоины -- а то разные эти водяные, которые в болоте -- чтоб им делать впотьмах? Нарочно прокапывают такие окошки, чтобы к ним в болото свет с земли доходил.

Пробрался Борода по кочкам к одной такой водомоине, которая побольше, осторожно подошел, чтоб не испугать, заглянул одним глазом видит, сидит...

Ну я у него не расспрашивал какой он: водяной и водяной.

Сидит, говорит, за столом и натирает спину надошником...

Все, говорит, как следует: лавки это, стол (скатертью накрыт), валенки в углу стоят, печка; на пороге лягушка лежит: свернулась клубочком, как собака... (У нас, знаете, собаки, а у них лягушки).

С верху все видно: крыши то нет (какие у них крыши!). А стенки камышовые, глиной обмазаны и тоже беленые, как у нас.

Ну, хорошо. Сидит это, говорит, на лавке с ногами, согнулся весь крючком, кряхтит.

Вы знаете от чего надошник?

От ревматизма. Вон спросите у аптекаря: он сколько его у баб покупает. Дедушка ваш тоже потребляли; бывало, нарочно Прошку-захлопщика посылали на болото.

Хорошо. Постучал Борода ему камышинкой об воду...

А лягушка, сейчас, подняла голову.

– - Ква-ква...

А водяному, видно не до того -- видно, больно.

– - Цыц! -- говорит.

И это -- трет, трет спину -- и не глядит на лягушку.

Только лягушка должно чует чужого. Помолчала -- помолчала, потом опять:

– - Ква-ква!..

Спустил водяной ноги с лавки.

– - Ох, -- говорит, -- чтоб вас! Кто там?

Борода говорит:

– - Я, -- Борода...

Почесал водяной в затылке, потому что, знает: не пойдет к нему Борода зачем-нибудь так: за пустяком.

– - Что, -- говорит, -- тебе надо?

– - Проводи, -- говорит, -- меня, где тут русалки...

Ничего не сказал водяной, только по лицу, говорит Борода, вижу, что выругался про себя, даже сплюнул... И на меня, говорит, не глядит, а все вниз, все вниз и -- сердитый -- сердитый. Только кряхает.

Слез совсем с лавки, обул валенки, обвязал шею платком, взял палку...

– - Сейчас -- говорит...

И только сказал это, глядь уж высунул голову из водомоины, а потом и сам весь вылез.

– - Доброй, -- говорит, -- ночи...

Буркнул этак, тоже все равно, что выругался, а потом говорит:

– - Пойдем.

Ну и пошли они.

Идет, говорит Борода, впереди, согнулся, кряхтит, кашляет. А отказаться нельзя, потому что у них такая служба, у болотных водяных: вроде как сторож: сейчас заблудился какой колдун, или русалка или еще кто из ихних -- сейчас иди и показывай дорогу...