Чтение онлайн

– - Допрыгались...
– - раздраженно бросил он, когда Воронцов осторожно внес Пашку.
– - Все мне здесь уляпаешь...
– - сдвинул он с лавки газеты. Брезгливо посмотрел на капающую кровь.

Я заметил: ничего в глазах не было, кроме раздражения. Сдержался, чтобы не ответить этому подонку. Хорошо, что заскочил начальник цеха, вольнонаемный.

– - Федорыч, -- взмолился, -- отпусти, я сам его донесу до санчасти. Решай, Федорыч, решай, родной.
– - А он медлил, трусил, пугливо оглядывая кровавую мою ношу.
– - Не убегу же я с ним!
– - заорал я, как придурок.

Этим и прорвало. Федорыч махнул рукой и кинулся звонить -- испрашивать разрешение у Зоны.

– - Не убежишь, Квазимода?
– - все же вставил подленькую фразочку Сурков.

Ему я не ответил, а вот Бакланову, что юлой кружился рядом да еще на ухо мне прошептал: "На меня греха не таи", обиженным фальцетом, -ответил -- матом: "Пошел, не до тебя".

Тут прибежал Федорыч -- разрешили. И я ступил -- осторожно, как в холодную воду в апреле, -- с грузом своим бесценным, с мальчишкой, который годился мне в сыновья, на свободу.

Ах, какими длинными были эти километры до санчасти...

Бедный Гусёк, полчаса назад розовощекий крепыш, новоявленный муж, исходящий молодой и горячей кровушкой, в шоке от неожиданности ухнувшей на него дикой боли, только хрипло дышал, закатив омертвевшие глаза. Не было слышно криков и стонов, что еще больше меня страшило и быстрее гнало вперед. Словно нес я куклу тряпичную с хриплым динамиком внутри.

У этого Суркова, важно семенящего позади, тоже проснулась совесть, и он, в нарушение устава, предложил помощь. Я только матюкнулся в ответ, и он замолчал до санчасти. Может, зря я отказался: мышцы занемели, даже лицо, залитое потом, как бы окаменело. Горячей солью щипало глаза, я вот-вот мог упасть. Но не просить же Суркова вытереть лицо его шелковым платочком?

Расхристанное тело Пашки дышало и булькало в такт моему загнанному бегу. Мы дышали пока вместе. И я ощутил его вдруг родным сыном, хоть постылая судьба лишила меня такой радости. Отчаянью потери не было предела, я что-то хрипло говорил ему, умолял не уходить... Кровавый пот и слезы смешались на моем страшном лице, а душа полыхала болью до огненных кругов в ослепленных глазах.

НЕБО. ВОРОН

У меня тяжкая эта картина стояла пред взором -- я ведь могу видеть все, не обязательно быть рядом. Кто же еще сохранит память о Мире, живущем мгновенья. Ворон -- вечное понятие для людей... Я -- память этого мира, в котором человек гордыней возомнил себя хозяином, вершителем судьбы. Я же вижу и знаю его завтрашний день и близкий конец -- со слезами и кровью, когда он, "гений и творец", обессиленно забарахтается в своем вонючем дерьме, вспомнив Бога и умоляя дать еще денечек жизни... Но все расписано на Небесах... Бедный, жалкий человек...

Да, они дышали в унисон. Только тот, с раздавленной плотью, что был на руках моего хозяина, жадно пил свои последние глотки жизни.

Он умрет неслышно, и благо, что сознание не вернется к нему -- слишком убог последний приют для молодого тела, слишком много солнца падало в процедурный кабинет из зарешеченного окна.

И слишком красиво будет лицо женщины-врача, что склонится над ним. То самое лицо дачницы в купальнике, что он так и не смог разглядеть в свой бинокль.

ЗОНА. ТЕРАПЕВТ ЛЮБОВЬ

Мне достаточно бросить один взгляд на травмированного, чтобы определить его шансы на жизнь. Когда измазанный в крови человек внес свою печальную ношу, я сразу поняла, что парнишка не жилец. Крепкий мужчина был пугающе уродлив. Едва положил парня на кушетку и ноги подкосились, он осел рядом на колени. Да так и остался стоять, как в церкви на молитве, перебирая дрожащими от напряжения руками грязные и вонючие майки, в которые были завернуты ноги несчастного парня. Он припер его на руках с восьмого участка, а это почти три километра.

Я вытерла салфеткой его высокий лоб и страшное лицо, но оно опять взмокло. Сам он этого сделать не мог: руки свело судорогой.

Так вот, я еще раз вытерла его лицо и тут догадалась, что это не пот, а слезы...

Охранник едва вытолкал его во двор. В моей памяти остались его глаза... Глаза жили как бы отдельно от перекошенного лица -- умные, спокойные, все наперед знающие. И исход парнишки он знал, но принес в надежде на чудо. Он на мгновение обернулся в дверях и с такой мольбой поймал мой взгляд, что я вся содрогнулась. Он просил сделать это чудо... И я увидела в нем огромное сердце, все исполосованное шрамами...

На улице он поругался с прапорщиком, что его конвоировал к нам... Сорвался в разрядке нервов.

Когда ножницами разрезали окровавленные брюки пострадавшего, нашли полный карман битого стекла. Помощник мой сказал, что это линзы бинокля.

Бинокль... в Зоне... зачем?

ЗОНА. ВОРОНЦОВ

Они меня выставили сразу же из санчасти, как смог подняться на ноги. С другой стороны, зачем им мешать? Сынок, Пашка... главное, чтобы они тебя вытащили. А на это надежда слабая...

И потопал я с прапором в Зону и впервые вдруг оказался в ней раньше времени окончания работ. Она была непривычно пуста, и это давило на меня еще тяжелей. Во рту почему-то появился необычный горький привкус, и я стал искать курево как одержимый, будто спасительные таблетки от сердца.

Курево-то было вскоре найдено, но утешение не пришло.

НЕБО. ВОРОН

Я видел, как он бродил между газонов и клумб пустой Зоны. Видимо, даже непривычная тишина действовала на него удручающе. Он был в эти минуты как бы волен, никто им не помыкал.

И потому я не подлетал, давая ему насладиться этим состоянием, может быть, почувствовать себя -- хотя бы на недолгий миг -- прежним, каким он был до первого суда. А я знал, каким он был, я все прочел в свое время в его глазах.

И был мой Квазимода... ох, кем он был!.. Я читал книгу его жизни, и она начиналась светло и привольно: там были красивые девушки и удача, там роились верные друзья, был любимый город -- все это было. Обобранный своими же людскими законами, мой друг и хозяин превратился в Зоне в злобного, усталого угрюмца. Что может сделать для него мудрая птица, не умеющая остеречь бредущих во тьме? Я был с ними рядом, и это был уже подвиг; многие мои соплеменники копили Великие Знания о жизни, беспечно плодясь в чистых и свежих лесах, устраивая свои гнезда счастья и презрительно относясь к тем, кто внизу.

Я же посланник Добра в эту страшную Зону, чтобы отмякли черствые сердца и зажглась ясным лучом в их душах спасительная надежда... Я уже сделал многое, меня полюбили зэки, и я вижу, как в них перегорает зло, как они тянутся ко мне, и теплеют их лица, и туманятся влагой взоры, и прорастают крылья Совести -- а это путь к спасению души... Тело бренно, а она бессмертна... За души людские на Небе идет вечная битва меж Тьмой и Светом... Я воин Света... Я вещий...

Мой удел -- быть с людьми, спускаться к ним и спасать их от духов Тьмы, собирать крупицами Знания о самой печальной их жизни. Я -- санитар людских душ, самый грустный дворник Земли...

ЗОНА. ВОРОНЦОВ

Напугав своим окровавленным видом дневального, я бухнулся на койку в бараке и вдруг ощутил на себе замызганную, царапающую тело засохшей кровью одежду и пропитанные соляркой и бетонным раствором мокрые сапоги. Надо было смыть с себя пыль, грязь, ужас и кровь, только вот силы иссякли. Руки противно дрожали, тело бил нервный озноб.

Гулко громыхая шагами в пустом бараке, подошел завхоз.

– - Воронцов!

Я приподнялся, но помимо своей воли рухнул на кровать. Он понимающе оглядел мои в засохшей крови руки и тяжело выдохнул: