Чтение онлайн

– - Ну?

– - Болт гну. И вертеть беса... Мети пургу, кидайся на детей кухарок...

– - На каких еще кухарок?

– - Вот дундук! Еще дедушка Ленин сказал, что Россией будут править дети кухарок. Вот они по его завету прямо от помойных ведер сиганули и крепко засели в райкомах, обкомах и самом ЦК... Варят там башли себе, а мы помои хлебаем... Усёк, тундра?

– - Ага-а...

– - И то: заберут, отвезут, а ты там -- в ментовке, а потом в больнице марку держи: шизик!

Соловьев шумно вздохнул.

– - Всё, если поверят, гуляй смело, занимайся кроликами, воруй -- да что хошь делай. Справка!
– - показал он насупленному Соловьеву воображаемую бумажку.
– - И -- неподсуден. Дурак!
– - торжествующе провозгласил Крохалев и сделал косые глаза.
– - Полгода отдохнул в дурдоме и домой.

– - На словах-то хорошо все получается, -- протянул заинтересованный Соловей.
– - А то как не признают?

– - Это все зависит от желания, -- отвернувшись, философски изрек Кроха. За дверью послышалось мерзкое дребезжание коляски, развозящей ужин.
– - Чё сегодня хрумкать?
– - нервно вскочив, крикнул Кроха в дверь.

– - Чё... суп харчо, -- мрачно ответили оттуда.
– - Хлеба краюха, чё-о...

– - Пролетный день, ты забыл, что ли?
– - вздохнул большой Соловьев -- он тут не наедался, потому и лежал, экономил энергию.
– - Детей кухарок бы на такую диету...

– - Точно, да ты с понятием, мужик, -- похвалил Кроха, -- посидят еще и они, время придет... в сучьем бараке.

Рацион в изоляторе чередовался ежедневно: один день -- хлеб и вода, на второй -- утром каша, в обед суп, на ужин вновь каша, потом снова -- вода да хлеб...

– - Если мента нет, хоть кусок хлеба урвем...
– - тихо сказал Кроха, подмигивая Соловьеву.

– - "Кусок"...
– - передразнил тот, -- вот закурить бы, Кроха... Дядя Степа раньше был, тот давал. Теперь на пенсию ушел. Теперь, с Мамочкой, хрен что получишь...

– - А за что Мамочкой-то его прозвали?

Да заколебал воспитанием хуже родной матери...

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

Медведев зэков жалел, но за провинности справедливо держал в страхе, не прощал ничего. Одним из первых его репрессивных шагов в новой должности был запрет на курение в штрафном изоляторе. Ну нет наказания мучительнее, а именно здесь Василий Иванович преуспел, мол, для здоровья курево вредно...

При встрече с каждым он ровным голосом допытывался, почему имярек не побрит, не подстрижен, почему не работает, почему ботинки не почищены. И так далее и тому подобное, вплоть до того, какую полезную книгу сейчас читаешь. И главное -- почему домой не пишешь? Это -- на самую больную зэковскую мозоль. Пишут-то все, но на любого в какой-то момент нападает такая хандра, что не хочется не только писать, глаза неохота на этот мир открывать... какие тут письма! Да и о чем? Деревенские ребята спрашивают в письмах об одном и том же, матери и сестры аккуратно отвечают: женился, картошку убрали, обокрали, в армию ушел, вернулся, утонул. В конце концов чья-то чужая жизнь становится главной, потому что своей нет, она замерла. И завидки берут, и не хочется знать, что за придурковатого соседа вышла твоя первая любовь, тебя не дождавшаяся. А у тебя еще три года... Обидно и горько...

Об этом знал Василий Иванович, но еще больше знал, что отсутствие писем для зэка -- более прямой путь к одиночеству, за которым может последовать любой неожиданный проступок.

ЗОНА. ИЗОЛЯТОР. КРОХАЛЕВ

– - Ништяк, Соловей-разбойник, -- покровительственно заметил Кроха.
– Поживешь здесь с мое -- перестанешь хныкать. Я за свой срок сто шестьдесят суток в этом долбаном изоляторе отбухал. А сколько еще здесь сидеть!
– ударил он ненавистную стену.
– - Мама ты моя...
– - вздохнул сокрушенно, мотая безутешно головой.

– - Ну да, а мне всего тридцать лет. И сижу второй год.

– - Наверстаешь, девственник, -- успокоил его, усмехнувшись, Кроха.
– Только от ШИЗО надо линять.

– - Да, если б узнал раньше о шизофрении...
– - расстроился Соловей.
– - А ты сам-то почему этот вариант не прогнал?

– - Так тоже поздно шевельнул рогом. Тут же школа нужна, подготовка. Вот пример был. один на врачебной комиссии лаять начал. Ну вроде нормально все шло: залез под стол, ножки обнюхивает, только что заднюю лапу не поднимает. А там профессор попался, ну прямо шельма! Он тоже нырнул под стол и как замяукает! Ну, тому бы зубы ощерить да наброситься, а "дурак" растерялся, зенки-то вытаращил от удивления. Короче, выкупили его. А один тоже стал цепляться ко всем: крыса, мол, у меня в животе, вот-вот раздерет меня. Ну, вырезали ему аппендицит, и "крысу" показали: вот, достали крысу из тебя. Но все-таки спасся от расстрела. Сейчас на воле ходит...

– - Эх, воля, воля... Щас закурить бы. Аж скулы сводит. Или в тюрягу бы обратно, отлежаться месячишко...

– - Да, в тюрьму бы неплохо, -- мечтательно потянулся Кроха.
– Передачки там, новости всякие -- кто на суд, кто с суда. Интересно... Ладно, завтра выхожу, ужин тебе оставлю -- таков порядок. Не лопнешь? Завтра день не пролетный, поплотнее кишке будет. Сейчас в зону бомж косяком пошел... Они к зиме устраиваются где потеплее.

– - Это вроде как бродяги?
– - спросил тупой Соловей.

– - Вроде. Бомж -- без определенного места жительства. Но им, бедолагам, как повезет, смотря в какую тюрьму угораздит. В одних пересылках клопы сожрут, уж не рад будешь, что залетел сюда. В других может перекантоваться неплохо. А лучше всего в Москве. Столица! Там столько чердаков и подвалов. Ох и понастроила Екатерина заведений по всей России для нашего брата!
– зевнув, сообщил он.

– - Екатерина, что ли, все тюрьмы построила?
– - сморозил очередную глупость Соловей.

– - Ну не все, конечно, так говорят, -- травил Кроха.
– - А знаешь, почему? Если сверху глядеть на старые тюрьмы, то прочтешь букву "Е". Только вот прогулочные дворики перенесли с земли на крышу, чтобы полегче дышалось народу. А в Бутырке две палочки построили недавно. Получилась буква "Ю". Наверное, решили память Юрия Долгорукого увековечить. Да... В тюрьме хорошо... Любовь с бабами можно закрутить взглядами, записочки чиркать. Одна стерва мне обещала писать, да наколола...

Прозвучал тут сигнал отбоя, открыли упоры, державшие пристегнутыми нары-вертолеты, Соловей с Крохой тут же свернулись на них калачиками, погрузились в мечтательную дрему, в которой переплелись явь и сон.

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

Длинный рубленый и оштукатуренный барак назывался в Зоне санчастью, а по-зэковски -- больничкой. Опоясан он был высоким забором и имел во дворе сад, где росли два тополя, вяз, небольшие березки, по краям -- несколько кустиков малины. В первой части барака находилась амбулатория с кабинетами врачей для приема, во второй -- лаборатория да четыре стационарные палаты по десять коек. Неистребимо пахло лекарствами, гноем и парашей. Был и маленький изолятор, запираемый на ржавую погнутую решетку, -- это на случай внезапного помешательства одуревшего в неволе зэка...

Окна палат выходили во двор, выстланный аккуратными дорожками вдоль клумб и палисадника. В середине двора беседка, по краям несколько скамеек, а меж деревьями необычно густая сочная трава. Используя это укромное место, можно было здесь разлечься да скоротать в одиночестве время, уняв хоть на миг тягостный разброд души.

БОЛЬНИЦА. ЛЕБЕДУШКИН

В больничке рану мою промыли, перебинтовали, даже гипс наложили, торчали ногти залитых кровью пальцев да вместо ноги -- дура белая недвижная. Говорят, недельку проваляешься, для профилактики, вдруг там какое смещение от удара... Костыли подле койки. Тоска.