Чтение онлайн

ЗОНА. ВОРОНЦОВ

Еще до прихода на участок майора Крохалев стал долбить аварийную сваю в том месте, где крепилась монтажка. Никто не помогал, проходили мимо, делали вид, что не замечают его. Ну, думаю, не дай Бог, если точно смухлевал, стручок дохлый, разорвут...

Он продолбил и сразу исчез. Подхожу и вижу: ну так и есть -- монтажка не была укреплена за арматурный каркас. Вот почему он смылся... Получается, эта сука смешливая и виновата в смерти парня.

Ну, поймали его ребята в подвале, привели. Стоит моргает глазенками, слово вымолвить боится. А я смотрю на его прикрытые веки, там наколки с блатным гонором, над одним глазом: "Они спят", над вторым: "Не будить". И так хочется по этим зенкам кулаком лупануть со всей силы да спросить: "Ну что, сучонок приблатненный, проснулся? Проснулся?!"

Хоть бей, хоть убей придурка, а кому от этого станет легче?.. Парню, что теперь в моргушке лежит? Плюнул я в рожу шуту гороховому и ушел.

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

На Крохалева в этот день никто не глядел. Воцарилось вокруг него всеобщее молчание, этакий колпак презрения, что не пропускал ничего, кроме злых взглядов. И хотя возник колпак этот стихийно, Крохалеву было жутко от такого бойкота. Впервые его никто не пригласил к чаю. Каждый понимал, что из-за подобного разгильдяя любой из них может покалечиться или погибнуть, представляя, как сваи летят им на головы...

Первым не выдержал тягостного молчания Бакланов:

– - Скотина. Пойду прибью его.

Никто ему не возразил, не удержал. Бакланову жгуче захотелось вогнать сейчас в жидкий бетон вместо вибратора самого козла Крохалева, чтобы забыли навсегда об этом гнилом человеке. Воронцов понял его намерения, положил тяжелую руку на плечо, все сказал глазами: не надо. Бакланов сник под взглядом Бати, перечить ему он не смел.

ЗОНА. КРОХАЛЕВ ПО КЛИЧКЕ КРОХА

Сидел я на краю пропарочной камеры и думал. Эх, люди, люди! Ну хорошо, сигану я сейчас в пропарочную -- сгорит там мое тело... Кому от этого легче станет -- вам, Мамочке, другу Пашке? Понимаю, виноват, да так, как никогда еще не был. Впервые почуял себя полным дерьмом, без оправдательных причин. Человек погиб, а как же еще? Мамочка правильно сказал: ты, мол, перед собой ответишь в первую очередь. Отвечу, это без вариантов. Будет мне сниться Пашка и клясть меня. А я ничем не оправдаюсь, потому что виноват.

И что люди отвернулись от меня -- наказание для меня страшное: может, еще страшнее, чем изолятор. Что там изолятор? Вот это презрение невыносимо...

Тут Батя подошел. Думаю, не молчи, Кваз, пни в морду сапогом, бей до смерти, все снесу, только не молчи. А он вдруг говорит: "Иди, там тебе чай оставили..."

Пересилил я себя, пошел в каморку. Никто бы не воспротивился, зайди я туда вместе со всеми. Но как вынести их угрюмое молчание? Или приняли бы это за подхалимаж: подлизывается, прощения просит. Или за наглость: кровь на руках безвинная, а с нами садится? Не знаю...

Ну куда же мне деваться?!

ЗОНА. ВОРОНЦОВ

На следующий день на заседании совета коллектива Крохалев получил наказание и впервые с ним согласился, без всяких оговорок.

– - Виноват, -- говорит, -- только прошу учесть: не специально я это сделал. Наказывайте, заслужил.

Ну а как наказать за смерть человека по халатности? Только обычным изолятором. Много это или мало? Не знаю. Если понял этот человек, что совершил, и будет теперь смотреть на жизнь и работу по-иному, тут и наказания никакого не надо. И цена всего -- человеческая жизнь?

ЗОНА. ДОСТОЕВСКИЙ

...Крохалев досиживал последние, десятые сутки в изоляторе. Ждал свидания с матерью. Это обязательный жареный петух или утка, а главное -деньги. Тогда он снова король, и самоощущение своей важности, утерянное после ЧП, снова вернется к нему. Ведь он не Сидор, не мужичонка какой-то, а гордый вор.

Жизнь в Зоне не страшней, чем на воле, -- просто другая. Иной от нее на запретку под автоматы прет, а по нему -- лишь бы уважение было, жить можно и тут. Утешал он свою совесть, только было все одно на душе муторно. Часами мог отрешенно заниматься бессмысленным каким-нибудь делом, уводящим от паскудных дум.

Единственный таракан камеры, выходящий вечером к крошкам, насыпанным для него, вылез сегодня на час раньше -- было еще светло.

– - Обожрался ты тут, сучок...
– - зло сказал зэк шевелящему усами толстому насекомому и неожиданно даже для себя ловко стрельнул его щелчком, да так, что таракан пулей улетел и ударился в глазок, куда подсматривал прапорщик Сурков, который с испугу отскочил в сторону.

ПАУЗА. ТАРАКАН (блатной)

– - Вора!!! Пахана так щелкать! Век свободки не видать, если я твою птюху не стырю. Я уже шесть лет в этой гадиловке оттрубил на хозяина. А ты, фурсик, меня так шандарахнул?! О! Чей-то глаз за стеклом... и таракан в нем бегает... А-а-а! Это дубак Сурков, тараканы в голове у них, вертухаев поганых... Надо из глазка линять в свою щель... Чуть не укокали...

– - Ты о чем?
– - вскинулся сосед по камере, вечно спящий Соловьев, здоровый бугай, впервые пришедший в Зону, но будто вечно здесь сидевший -бывают и такие.

– - О жизни, о чем...-- мрачно сплюнул на пол Кроха.
– - То взлет, то, падла, падение... Вот как все устроено.

– - Таков закон ее...
– - зевнул Соловьев, здесь -- Соловей.

– - Чей... закон?
– - скривился Крохалев.

– - Жизни, чей. Не ты ж законы определяешь.

– - А кто?
– - спросил сам себя мрачный арестант.

– - Нe знаю...
– - охотно протянул Соловьев, он любил поговорить на такие темы, верующий, что ли, был.
– - Жизнь -- копейка, судьба -- индейка.

– - Точно, копейка, -- согласился Кроха, открыл рот и замер так, словно его осенило умной мыслью.
– - Ничего, -- сказал после паузы.
– - Срок перезимуем, а выйдем и с судьбой сквитаемся.

Соловьев пожал плечами, сомневаясь.

– - Не дураки теперь, -- убеждал себя Кроха.
– - Кроликов буду разводить. И пчел. Доходное дело. А еще -- дураком надо заделаться, шизоидом. Пенсия у них есть, никто не трогает, что хочешь, то и вороти.

– - Дураком...
– - покачал головой Соловьев.
– - Смеяться будут...

Кроха смерил его презрительным взглядом.

– - Вот как раз дурак тот, кто не шизофреник и здесь парится. Вот я такой шизоид и есть.

Соловьев не стал опровергать диагноз коллеги по камере, предпочел промолчать.

– - А ты знаешь, как признанным дураком сделаться?

Большой Соловьев, не желавший становиться признанным дураком, осторожно пожал плечами.

– - Сначала надо взять книгу, -- устраиваясь поудобнее, начал тоном маститого лектора Кроха.
– - Выбрать для себя подходящий диагноз, чтоб поближе к характеру своему. Потом надо домашних, родню предупредить, чтобы не трепались никому, что ты того... сдвинулся, -- показал он пальцем у виска.
– - Сколько людей из-за языков длинных прокалывалось...
– нравоучительно поднял он палец.
– - Вот. Ну, потом куда-то поехать надо, в министерство какое-нибудь, -- здесь уже стал заливать, но простодушный Соловьев не замечал, -- или в Москву, или у себя дома, в горком какой-нибудь прохилять.

– - Не пустят, -- осторожно вставил Соловей.

– - Ну я и говорю -- пройти, а не войти, -- разъяснял Кроха глупому.
– Там надо раздеться догола...

– - Где, в райкоме?

– - Ну а где ж?!
– - потерял терпение врун.

– - Ну как в райкоме-то?
– - тоже потеряв терпение, повысил голос Соловьев.
– - Чё ты буровишь?

– - Ну, в туалете... да какая разница! Кто хочет раздеться, тот сделает, -- рассерчал защитник признанных дураков.
– - Или можно выпустить поросенка или курицу там.