Чтение онлайн

Фактически, именно в ответ на иностранную конкуренцию американские компании начали перекладывать растущие расходы на страхование на своих сотрудников в конце 1980-х и в 90-е годы, заменяя традиционные планы, которые предусматривали незначительные, если вообще какие-либо, расходы на оплату услуг, более дешевыми вариантами, включающими более высокие вычеты, доплаты, пожизненные ограничения и другие неприятные сюрпризы, скрытые в мелком шрифте. Профсоюзы часто оказывались в состоянии сохранить свои традиционные планы выплат, лишь согласившись отказаться от повышения заработной платы. Малым предприятиям было трудно вообще обеспечить своих работников медицинскими льготами. Тем временем страховые компании, работающие на индивидуальном рынке, совершенствовали искусство отказа клиентам, которые, согласно их актуарным данным, скорее всего, воспользуются системой здравоохранения, особенно тем, у кого есть "предсуществующее заболевание", под которым они часто понимали все, что угодно — от перенесенного рака до астмы и хронической аллергии.

Поэтому неудивительно, что к моменту моего вступления в должность было очень мало людей, готовых защищать существующую систему. Более 43 миллионов американцев сейчас не имеют страховки, страховые взносы на семейное страхование выросли на 97 процентов с 2000 года, а расходы только продолжают расти. И все же перспектива попытки провести большой законопроект о реформе здравоохранения через Конгресс в разгар исторической рецессии заставляла мою команду нервничать. Даже Экс, который испытал на себе трудности получения специализированной помощи для дочери с тяжелой формой эпилепсии и оставил журналистику, чтобы стать политическим консультантом, отчасти для того, чтобы оплачивать ее лечение, сомневался.

"Данные довольно четкие", — сказал Экс, когда мы обсуждали эту тему в самом начале. "Люди могут ненавидеть то, как все работает в целом, но большинство из них имеют страховку. Они не задумываются о недостатках системы, пока кто-то из их семьи не заболеет. Им нравится их врач. Они не верят в то, что Вашингтон что-то исправит. И даже если они считают вас искренними, они беспокоятся, что любые изменения, которые вы внесете, будут стоить им денег и помогут кому-то другому. Кроме того, когда вы спрашиваете их, какие изменения они хотели бы видеть в системе здравоохранения, они в основном хотят получить все возможные виды лечения, независимо от стоимости или эффективности, от любого поставщика, которого они выберут, в любое время, когда они захотят, — бесплатно. Что, конечно же, мы не можем обеспечить. И это до того, как страховые компании, фармацевтические компании, врачи начнут запускать рекламу…".

"То, что пытается сказать Экс, господин президент, — прервал его Рам, нахмурив лицо, — это то, что это может взорваться нам в лицо".

Далее Рам напомнил нам, что он сидел в первом ряду во время последней попытки создания всеобщего здравоохранения, когда законодательное предложение Хиллари Клинтон потерпело крах и сгорело, вызвав обратную реакцию, в результате которой демократы потеряли контроль над Палатой представителей на промежуточных выборах 1994 года. "Республиканцы будут говорить, что здравоохранение — это новая большая либеральная трата денег, и что это отвлекает от решения экономического кризиса".

"Если я ничего не упустил", — сказал я, — "мы делаем все возможное для экономики".

"Я знаю это, господин президент. Но американский народ этого не знает".

"Так о чем мы здесь говорим?" спросил я. "Что, несмотря на самое большое большинство демократов за последние десятилетия, несмотря на обещания, которые мы давали во время предвыборной кампании, мы не должны пытаться добиться успеха в области здравоохранения?".

Рахм обратился за помощью к Эксу.

"Мы все считаем, что должны попытаться", — сказал Экс. "Вы просто должны знать, что если мы проиграем, ваше президентство будет сильно ослаблено. И никто не понимает этого лучше, чем Макконнелл и Бонер".

Я встал, подавая знак, что встреча окончена.

"Тогда нам лучше не проигрывать", — сказал я.

Когда я вспоминаю те ранние беседы, трудно отрицать мою самоуверенность. Я был убежден, что логика реформы здравоохранения настолько очевидна, что даже перед лицом хорошо организованной оппозиции я смогу заручиться поддержкой американского народа. Другие крупные инициативы, такие как иммиграционная реформа и законодательство об изменении климата, вероятно, будет еще труднее провести через Конгресс; я полагал, что победа в вопросе, который больше всего влияет на повседневную жизнь людей, будет нашим лучшим шансом создать импульс для остальной части моей законодательной программы. Что касается политических рисков, о которых беспокоились Экс и Рам, то рецессия практически гарантировала, что мои показатели в опросах все равно упадут. Робость не изменит эту реальность. Даже если бы это и произошло, упустить шанс помочь миллионам людей только потому, что это может повредить моим перспективам переизбрания… что ж, это был именно тот вид близорукого, самосохранительного поведения, который я поклялся отвергнуть.

Мой интерес к здравоохранению выходил за рамки политики или политического курса; он был личным, как и для Тедди. Каждый раз, когда я встречал родителей, с трудом изыскивающих средства на лечение больного ребенка, я вспоминал ночь, когда нам с Мишель пришлось везти трехмесячную Сашу в отделение неотложной помощи по поводу, как оказалось, вирусного менингита — ужас и беспомощность, которые мы испытывали, когда медсестры увозили ее на спинномозговую пункцию, и осознание того, что мы могли бы никогда не поймать инфекцию вовремя, если бы у девочек не было постоянного педиатра, которому было удобно звонить посреди ночи. Когда во время предвыборной кампании я встречал работников ферм или кассиров супермаркетов, страдающих от больного колена или спины, потому что они не могли позволить себе визит к врачу, я думал об одном из моих лучших друзей, Бобби Титкомбе, рыбаке на Гавайях, который прибегал к профессиональной медицинской помощи только в случае опасных для жизни травм (например, когда в результате несчастного случая при нырянии копье пробило ему легкое), потому что ежемесячные расходы на страховку уничтожили бы все, что он заработал за всю неделю ловли.

Больше всего я думала о своей маме. В середине июня я отправилась в Грин-Бей, штат Висконсин, на первое из серии собраний по здравоохранению, которые мы собирались провести по всей стране в надежде получить мнение граждан и рассказать им о возможностях реформы. В тот день мне представили Лауру Клицка, которой было тридцать пять лет и у которой диагностировали агрессивный рак груди, распространившийся на кости. Несмотря на то, что она была включена в страховой план своего мужа, многократные операции, облучение и химиотерапия превысили пожизненные лимиты полиса, в результате чего у них осталось 12 000 долларов неоплаченных медицинских счетов. Несмотря на возражения своего мужа Питера, она размышляла о том, стоит ли продолжать лечение. Сидя в их гостиной перед тем, как мы отправились на мероприятие, она скупо улыбнулась, наблюдая за тем, как Питер изо всех сил старается уследить за двумя маленькими детьми, играющими на полу.

"Я хочу проводить с ними как можно больше времени, — сказала мне Лаура, — но я не хочу оставлять их с горой долгов. Это кажется эгоистичным". Ее глаза затуманились, и я взяла ее за руку, вспоминая, как моя мама угасала в последние месяцы: как она откладывала обследования, которые могли бы выявить ее болезнь, потому что она была между контрактами на консалтинг и не имела страховки; какой стресс она перенесла на больничной койке, когда ее страховщик отказался оплатить ее заявление об инвалидности, аргументируя это тем, что она не сообщила о наличии предсуществующего заболевания, несмотря на то, что на момент начала действия полиса у нее даже не было диагноза. Невысказанные сожаления.

Принятие законопроекта о здравоохранении не вернет мою маму. Это не избавит меня от чувства вины за то, что я не был рядом с ней, когда она испустила последний вздох. Скорее всего, это было бы слишком поздно, чтобы помочь Лоре Клицка и ее семье.

Но это спасет чью-то маму, где-то там, внизу. И за это стоило бороться.

Вопрос заключался в том, сможем ли мы это сделать. Как бы трудно ни было принять Закон о восстановлении, концепция, лежащая в основе законодательства о стимулировании экономики, была довольно проста: позволить правительству выкачивать деньги так быстро, как оно может, чтобы удержать экономику на плаву и обеспечить людей работой. Закон не вынимал деньги из карманов, не заставлял менять методы работы предприятий и не прекращал старые программы, чтобы оплатить новые. В ближайшей перспективе в этой сделке не было проигравших.

В отличие от этого, любой крупный законопроект о здравоохранении означал перестройку одной шестой части американской экономики. Законодательство такого масштаба гарантированно должно было включать сотни страниц бесконечно суетливых поправок и положений, некоторые из которых были новыми, некоторые — переписанными в соответствии с предыдущим законодательством, и все они были со своими высокими ставками. Одно положение, включенное в законопроект, может обернуться миллиардами долларов прибыли или убытков для какого-либо сектора индустрии здравоохранения. Изменение одного числа, ноль здесь или десятичная точка там, может означать, что миллион семей получат страховое покрытие или не получат. По всей стране страховые компании, такие как Aetna и UnitedHealthcare, были крупными работодателями, а местные больницы служили экономической опорой для многих небольших городов и округов. У людей были веские причины — причины жизни и смерти — беспокоиться о том, как любые изменения повлияют на них.